Dark Century — тематический форум, представляющий свободную игровую площадку по комиксам DC. Любые персонажи, когда-либо появлявшиеся на страницах выпусков; любые сюжеты, вдохновлённые вселенной; любые идеи, дополняющие и развивающие мир DC, — единственными ограничениями и рамками выступают лишь канон и атмосфера комиксов. Здесь нет общего временного отрезка и единого для всех сценария: каждый игрок волен привносить свои идеи и играть свою историю.
17/09/2020: На форуме запущен упрощённый приём для всех персонажей, который продлится до 17 октября включительно.

09/09/2020: Объявляем период тотального перевоплощения! Помимо визуальной части, вы можете наблюдать первые ростки организационных изменений: обновлён и дополнен гайд форума, а также переделан и частично упрощён шаблон анкеты для новых игроков!

DC: dark century

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » DC: dark century » Игра » you're free to leave me


you're free to leave me

Сообщений 1 страница 25 из 25

1

http://forumuploads.ru/uploads/0019/f8/b0/90/34188.png
roman sionis, circe

+5

2

but just don't deceive me

Он чувствовал то, чего быть не могло. Саднили ладони — по-настоящему, до зуда и жжения, по ним стекала густая и вязкая кровь, щекотала запястья и струилась вверх по предплечьям; десятки мелких осколков впивались в кожу и разрывали её, сдирали лоскутами, ещё чуть-чуть — и оголятся нервы и сухожилия, и не останется ничего, кроме бледных костей. Ему казалось, что его руки ободраны и освежёваны, сожраны дикими зверями — полностью, без остатка.

Этими руками он цеплялся за остатки расшатанной компании, которая рассыпалась на глазах и уходила из-под ног в пропасть; этими ладонями он хватался за осколки, оставшиеся от неё, и раздирал себе руки в клочья; Роман был готов удерживать даже зубами — осколки попадали в горло и рассекали его ровными длинными порезами. Ему казалось, что он задыхается; он делал вид, что прочищает горло, но сам лишь пытался избавиться от крови, которая стекала по его внутренностям и заливала всё изнутри; «что происходит, — иногда думал он, глядя в зеркало и поднимая к глазам ладони, на которых в действительности не было ни единой царапины, — что, чёрт подери, со мной происходит».

Глубокие вдохи не помогали — что-то мешалось, сидело внутри, ощущалось лишним и чужеродным, как ком в горле или фантомные боли. Роман срывался на своих подчинённых, но чем громче кричал — тем больнее ощущалось изрезанное горло, чем сильнее бил ладонью по столу — тем глубже впивались засевшие в ней осколки. Не помогало ничего, и мысли путались в голове — как мухи, попавшие в паутину; и все его необдуманные решения, брошенные пригоршней земли в раскопанную могилу его компании, были лишь их иссушенными, выжранными изнутри трупами. Все это стихало лишь рядом с ней — возле Цирцеи Роман не истекал кровью.

Возле неё всё стихало и преображалось, всё казалось таким правильным, таким чертовски необходимым; возле неё штормовые воды затихали спокойным штилем. Иногда хватало одного только взгляда, одного слова — и всё отходило на задний план, на переднем оставалась только она.

А потом ночь заканчивалась, на передний вновь выходила компания, косметика и неудавшиеся продажи — и этот шторм поднимался с новой силой. Словно что-то противилось внутри него, пыталось сломать, выкрутить, утихомирить все его собственные мысли в угоду чему-то из вне; но всё это было где-то в подкорке, так глубоко внутри, что он не мог облачить это в мысли, но иногда — очень редко — он начинал об этом задумываться.

Ничего из этих мыслей ожидаемо не выходило.

Когда на компанию посыпались судебные иски, кровь в горле забурлила и все порезы начали пениться болью и жжением сильнее, чем когда-либо раньше. Пепел, застывший на конце наполовину выкуренной сигареты, теперь казался устойчивей многолетнего бизнеса его покойного отца. Янус смотрел на него с язвительной насмешкой и горьким осуждением одновременно.

— Выходи за меня, — сказал он тогда Цирцее; колкое ощущение потери бередило изрезанную гортань и жгло освежёванные ладони — потери компании, потери уважения, потери интереса — от той, что была для него единственным маяком в этом бушующем море собственного же беспокойства.

Он продолжал хвататься окровавленными руками за то, что уже от него ускользало.

— Выходи за меня.

Роман видел пустоту в её взгляде — так похожую на ту, что была в его собственном. Цирцея смотрела на него пустыми глазами.
Может, в ней вся причина, может, об неё он изрезал всего себя до нервов и кости.

Лишь спустя несколько мгновений он увидел, что она собирает вещи — рассыпается на глазах точно так же, как и его компания; дверь позади него захлопнулась многим громче, чем он сам того хотел.

«В этом весь ты, Роман, делаешь мне предложение, пока я собираюсь, чтобы уйти.»

Его захлестнуло что-то жаркое и горчащее на языке, был бы это ком в горле — Роман бы его сплюнул, но это была злость — и он её проглотил.

+4

3

Все идет крахом.

Цирцея привычно наливает в высокий бокал красное вино и отставляет бутылку в сторону - руки двигаются сами, машинально и на рефлексах, она не испытывает ни радости, ни удовольствия, даже печали внутри нет, лишь зияющая пустота выпотрошенной и потерявшей все женщины.

Глоток заставляет горло больно сжаться, вино обжигает ее изнутри, превращая ее внутренний мир в гладкую бездушную керамику - куклу, как позднее будет называть ее Роман. Она всю жизнь живет ролью фарфоровой игрушки с миловидным лицом.

Мужчины не любят красивых женщин. Хотят, мечтают, вожделеют их, а некоторым счастливчикам улыбается удача ими завладеть - но чтобы любить? Дальше оболочки обычно не заглядывают, не могут пробить маску застывшей красоты - она слишком прочна. И вот Цирцея впервые забирается в голову, чтобы услышать возбужденное дыхание, сквозь которое продирается беспомощное и фальшивое “Я люблю тебя”.

Цирцея слишком красива, чтобы ее любили. В двенадцать лет, когда девочки превращаются в женщин, она понимает это. Не ее ум, не ее личность, не ее чертово обаяние - нет, не это видят мужчины, которые ее окружают. Черты ее лица, только начавшуюся формироваться фигуру, длинные ресницы и чувственные губы - будто бы ее создает бесталанный писатель эротических рассказов, день ото дня добавляя соблазнительных элементов все больше и больше, пока она не становится похожей на картинку из журнала - в жизни, даже не на фото.

Глупо рассказывать о том, как красивые женщины несчастны. Дурнушки забросают мусором, мужчины посмеются и кивнут вниз, указывая место, у которого такая женщина должна находиться. Поэтому и приходится брать дело в свои руки.

Ни одна женщина не станет добровольно выбирать роль меркантильной суки. Любая хочет, чтобы ее боготворили - и нет, не одаривали подарками, а с ног до головы осыпали красивыми словами. Только искренне, а не как обычно. Ни одна женщина не станет по своему желанию позволять откупаться от себя дорогими платьями, драгоценностями, дареной кредиткой с недостижимым лимитом. Но некоторым приходится.

Потому что им не дают выбора между искренней любовью и продажностью.

Цирцея складывает в чемодан одежду. Она касается нежными пальцами струящегося шелка, из которого сшиты на заказ ее платья, кашемира - он греет ее и ласково обнимает во время затяжных готэмских дождей, она убирает лакированные туфли, от вида которых Роман впадает в ступор, особенно когда на ней надето то дизайнерское платье с открытой спиной и вырезом до самого края чулок.

Роман умирает внутри, когда видит ее в черном.

Роман умрет внутри, когда увидит, как она небрежно бросает это платье в чемодан.

before i go, tell me
were you ever who you claimed yourself to be?
either way i must say goodbye, you're dead to me

Он стоит на пороге, потерянный и разбитый. Смотрит на нее, как на ту единственную спасительную соломинку, которая может вытащить его из трясины собственных неудач и разочарований. “Выходи за меня”. Эти слова звучат последним шансом перед шагом в пропасть - в ту самую зияющую пустоту, которая растет в груди Цирцеи. “Выходи за меня”, - повторяет он, отказываясь видеть перед собой ускользающую из его рук женщину. “Да”, - отвечает она внутри и так же внутри протягивает ему руку, чтобы Роман надел кольцо.

Только вот реальность и сказки - это всегда параллельные прямые.

- В этом весь ты, Роман, делаешь мне предложение, пока я собираюсь, чтобы уйти, - она произносит слова с особым холодом, чтобы за этой коркой льда не было слышно дрожи. Цирцея бросает очередное платье в чемодан и застегивает его.

Он сейчас рассыпится. Прямо здесь - на пороге ее спальни. “Если бы ты только знал, что эти слова не принадлежат тебе, не было бы настолько больно - Роман Сионис не умеет любить”.

Уходить нужно резко, без лишних прощаний и слов. Куда проще просто оставить сухую записку. “Прости, мы не можем быть вместе”, - куда уж легче? Смотреть в глаза человека, когда нужно просто развернуться спиной и закрыть за собой дверь - вот это настоящая пытка. Цирцея не выбирала этот путь.

Все начинается с простой возможности - стать знаменитой, лицом с обложек журналов, совершенной красотой на билбордах - просто моделью Янус Косметикс. Ей не нужны отношения, любовь, брак - и все же, она бесконтрольно заставляет пригласить себя на свидание. Ей это нужно, банальная женская черта - желание быть по-настоящему желанной. Все может быть проще - просто раздвигать ноги, сидя на столе в его офисе, чтобы получать то, к чему она стремится.

Но, черт возьми, когда вообще в жизни бывает все просто?

+4

4

Он был готов рассыпаться, прямо здесь — на пороге её спальни. Внутри — только спрессованный пепел, который развеется по ветру от первого же дуновения; Цирцея была огнём, который выжег его дотла, и она же станет ледяным порывом, сдувающим подчистую.

Может, в ней вся причина.

Он рассыпается: на миллионы мелких осколков, на пыль и на атомы; что-то под кожей умирает и бьётся в агонии — ему кажется, что он захлебнулся кровью, что стекала всё это время вниз по его горлу. Он цеплялся из последних сил за свою компанию, за Цирцею тоже — ладони стёрты и кровоточат, а за себя — не хочет: зачем держаться за то, что умирает и рассыпается прахом? Там ничего не останется. Роман смотрит внутрь себя — и видит пустое, сырое, чёрное.

Она не дала даже признать поражение и отступить с её окровавленного поля боя. Роману кажется, что она применила на нём всю свою артиллерию, втоптала в холодную землю, пробила каблуком горло и выстрелила контрольным в лицо — что может быть унизительней, чем насмешка вместо простого «нет»? Он кривит губы, на лице — лишь отвращение, но не к Цирцее, а к самому себе: Роман ощущает себя чуждым и инородным, словно из него вынули всё, что было когда-то личностью, и заполнили разлагающимся суррогатом.

«А не пошла бы ты к чёрту, долбаная меркантильная сука», — тихо хрипит что-то едва живое у него внутри, что-то разумное, но Роман не слышит, вместо этого он готов идти к чёрту сам, и имя этого чёрта — Цирцея.

Может, об неё он изрезал всего себя.

Каким глупцом нужно быть, чтобы делать предложение женщине, которая в состоянии сказать «да» только принесённым в подарок бриллиантам и шуршанию пересчитываемых в руках купюр? Роман был наивным всё это время, но не слепым — он видел, что она из себя представляет, знал это с самого начала, но зачем-то позволил надеть себе на глаза шоры и пришпорить бока.

Какая же она сука — вышвырнуть бы из головы и не вспоминать никогда больше.

Но прямо сейчас он готов на всё, чтобы заставить её остаться.

Она стоит перед ним — всё такая же ослепительно красивая, но нет больше никакого освобождающего спокойствия в её присутствии, вместо этого что-то скребётся и дерёт изнутри, Роман и сам уже поскорее хочет, чтобы под кожей и за рёбрами всё наконец-то передохло. Она стоит перед ним — только протянуть руку; он видит, что она смотрит на дверь, собранный чемодан поставлен на пол. Между ней и дверью — только три шага по паркету из тёмного дерева и по втоптанной в пыль гордости Романа; между ней и дверью — он, не собирающийся отступать в сторону и давать дорогу.

— Думаешь, я выжат до последней капли? — его голос звучит слишком твёрдо, как для человека, который только что рассыпался. — Ты хоть раз была со мной честна, Цирцея?

Он знает ответ: нет, она никогда не была. Ещё один вопрос, на которой можно ответить насмешкой и ядовитым плевком в глаза вместо лаконичной правды — потому что не было в ней ни капли правдивости со дня их знакомства и нет до сих пор. Роман смотрит в её глаза: пустые. Как зеркало, отражающее все, что у него осталось: никакого больше бизнеса, никакого уважения, всё обрушилось в пропасть и оставило под ногами только песок и глину. Стоило ли сомневаться, что и она уйдёт, как только ничего не останется; ведь сам он, без денег и без влияния — ничто, не так ли, Цирцея?

— Или ты умеешь только притворятся? — он делает шаг к ней, хватает за локоть и отталкивает ногой выпущенный из её руки чемодан. — Хотелось бы мне увидеть, есть ли в тебе хоть что-то искреннее, Цирцея. Или вся твоя искренность ушла на раздвигание ног?

Роман плотно сжимает зубы и заставляет себя замолчать, потому что не знает, что вырвется из него в следующие секунды: ему хочется втоптать её в ту же грязь, в которой она решила оставить его, и вместе с этим — умолять остаться. И непонятно, что из этого унизительней: срываться на женщине, которую любил — или считал, что любит, — или стелиться перед ней, выпрашивая ещё несколько минут в сладком забытье её обмана.

Роман перехватывает её за запястье, сжимает сильнее, и оттесняет дальше от двери, толкая вглубь комнаты. Несколько локонов — цвета огня — выбиваются из её причёски, сжатое в его руке запястье подрагивает, словно пытаясь вырваться. Отчего-то хочется сжать сильнее — она ведь не заботилась о том, как больно может ему сделать, так почему Роман должен?

— Останься, — говорит он вместо этого, запускает вторую руку в её волосы, пропуская идеальные локоны между пальцами — их тоже хочется сжать в кулаке, потянуть. — Я ещё не всё потерял.

...до нервов и кости.

+4

5

В глазах Романа отражаются все его мысли. Море разочарования, тянущая боль, слепая ярость - все эти эмоции сменяют друг друга, нарастая будто гигантский снежный шар, лавиной скатывающийся с горы. Она ставит чемодан подле себя - он слишком тяжелый, тяжелее, чем груз вины, давящий на сердце. Цирцея с малых лет учится принимать решения, чтобы никогда о них не жалеть, и решение уйти с гордо поднятой головой за мгновение до полного краха своего партнера кажется ей лучшим в ее жизни.

Всего несколько минут отделяли ее от молчаливого ухода по-английски, и если бы Роман всего на некоторое время задержался, он обнаружил бы лишь ровно застеленную кровать и пустую безжизненную комнату с зашторенными окнами, сквозь которые пробивался тусклый вечерний свет заката.

Но вот она стоит перед ним: прямая осанка, расправленные плечи, горделиво вздернутый нос. И Роман - сгорбленный, растерзанный, потрепанный собственными неудачами. Блеклая тень самого себя в прошлом, когда он, даже подконтрольный ею, двигался и говорил так, что таяла любая женщина. Он взглядом пытается убедить ее, что еще не конец, но для нее это конец. Она не хочет жить в бедности, она не хочет запятнать свою только распустившуюся карьеру модели очередным фиаско, судебными разбирательствами и скандалами. Ей хватило того толчка в грязь на улице после последнего провала. “Ты! Ты заставила меня купить эту маску, сука!”

Она не хочет ассоциироваться с таким ужасным продуктом.

- К чему эти сцены, Роман? - мягко произносит она и ее интонации вновь разжигают внутри Сиониса пламя гнева. - Мы можем разойтись как взрослые люди без криков и истерик.

Он болезненно сжимает ее локоть - на нежной коже останется бурый след синяка, она дергает рукой, пытаясь выпутаться из его хватки, но это бесполезно - Роман перехватывает ее, держит крепче и сжимает куда сильнее. Больнее.

- Как ты смеешь со мной так разговаривать? - Цирцея поджимает губы - ни одной женщине не хочется услышать в свой адрес презрительное “шлюха”. - Ты серьезно думаешь, что после этих слов я останусь с тобой хоть на секунду?

Цирцея поднимает взгляд на Романа, смотрит ему в глаза - и ей становится страшно, так страшно, как не было никогда прежде. В его взгляде плескается не только гнев. Безумие лижет его сердце языками пламени, Роман в этот самый момент сходит с ума и пытается удержаться на той самой ненадежной планке, которая, обломавшись, сбросит его в пропасть. 

- Мне больно, Роман, - она говорит то, что ему и без того очевидно, но он хватает Цирцею за запястье и сжимает так, что косточки неприятно трутся друг о друга. Толкает ее вглубь комнаты - будь на ней менее устойчивые туфли, она рухнула бы на кровать, но сейчас все еще стоит, сдержанно отстраняясь от его рук. Роману плевать на ее вялое - испуганное - сопротивление, он готов ее взять прямо здесь и сейчас, не интересуясь взаимным желанием.

Цирцея делает несколько неуверенных шагов назад, пока ее ноги не упираются в мягкий край кровати. Роман привлекает ее к себе - она двигается как безжизненная кукла, не зная, как теперь ей вести себя. Ощущение его пальцев в своих волосах будоражит и заставляет голые плечи покрываться мурашками. Она выдыхает так горячо и так шумно, что подкашиваются ноги, но все же она заставляет свою голову сохранять ясность ума.

“Боже, просто заставь меня остаться, Роман. Просто свяжи и прикуй к кровати, будь мужчиной. Покажи, что у тебя хотя бы осталось достоинство, черт тебя дери”. Она готова сдаться и остаться у его ног, до тех пор, пока он не начинает ее умолять...

- Нет, Роман. Все кончено.

+5

6

Руки всё ещё саднят, а ладонь холодят струящиеся по ней волосы Цирцеи и несуществующая кровь — всё враз кажется остывшим и покрывшимся инеем, как упавшие на промозглую землю осенние листья. Роман больше не ощущает осколков, от них осталась только колющая боль в изодранной коже; ему кажется, что в его голове извивается нить, тонкая, как леска, и что за неё можно потянуть, распутав весь этот клубок из странных мыслей и несуществующих ощущений, свитый чьими-то руками в его собственной голове. Горло больше не дерёт и не заливается кровью — оно онемело; Роман делает свободный вдох.

Каждое слово Цирцеи звучит так, будто она пытается его задеть — нельзя тронуть без боли то, чему уже сняли кожу; но оголённые нервы Романа и его кровоточащие мышцы в какой-то момент перестают её ощущать. Холодность интонаций действует отрезвляюще, от неё мутит и голова кажется такой тяжёлой — как от похмелья. Её слабое, неуверенное сопротивление, мимолётный страх в глазах, «мне больно» — почти опьяняют заново.

Как должен ощущать себя человек, которому терять больше нечего? Наверное, подавленным, в редких случаях — свободным, Роман же ощущает себя опустошённым и выжатым, он почти видит себя со стороны: потухший взгляд, опущенные плечи, никакой былой уверенности и важности, только пустота с серым пеплом вперемешку. Неудивительно, что Цирцея говорит ему своё последнее твёрдое «нет», Роман прямо сейчас выглядит совершенно неубедительным.

И терять ему больше нечего. Компания развалилась под ногами и ушла в пропасть, уважение потеряно, даже женщина — и та уходит, поглумившись  над ним напоследок; Роман ухмыляется в ответ на её отказ, и в этой ухмылке нет презрения, нет даже былого отвращения, что было в его искривлённых губах, в ней нет даже грусти — она пуста, как и жадные, лживые глаза Цирцеи в этот момент.

— Значит, ты сделала свой выбор, — цедит он сквозь сцепленные зубы, спрятанные за маской безэмоциональной ухмылки.

Цирцея смотрит на него снизу вверх, губы — прямая холодная линия; она напряжена, но страх пропал из её глаз: жаль, Роману нравилось, когда в них было хоть что-то. Он сжимает её волосы сильнее и резко тянет вниз — они на ощупь мягкие, гладкие, как шёлковые нити, — холод её губ тает на глазах, они подрагивают, словно желая сложиться в болезненное «о», Роман смотрит в её глаза, видит в них сказанное недавно «мне больно» — и отчего-то от этого становится теплее.

Цирцея смотрит на него снизу вверх — теперь по-настоящему, подконтрольно; её запрокинутая голова оголяет шею — сколько бриллиантов он ей подарил, сколько колье из драгоценных металлов на этой шее побывало? — Роман скользит по ней взглядом и не может понять, что он чувствует. За короткое время всё доверие, что теплилось в нём по отношению к ней, всё спокойствие, которое она приносила ему, улетучились и испарились, оставив после себя только горстку сожаления рядом с пеплом и неприятную тянущую боль где-то внутри: один из сотни осколков, что терзали Романа, завалился слишком глубоко.

«К чему эти сцены», — звучит в его голове её холодным голосом. «Без криков и истерик».

Внутри Романа ничего не кричит, только тихо шепчет: «а не пошла бы ты к чёрту».
И Роман хочет быть этим чёртом.

Но удерживать её — больше нет; он резким, почти ударным движением отталкивает Цирцею от себя, гораздо сильнее и грубее, чем требовалось бы — её ноги подкашиваются от этого, подворачиваются на не устоявших каблуках, и на удобно стоящую рядом кровать она падает совсем не так грациозно, как позирует на снимках в интерьерах съёмочных студий. Всего пара длинных, по-шёлковому гладких рыжих волосков остаются в руке Романа, он стряхивает их, поправляет ворот пиджака и смотрит на неё с помесью злости и сожалений — но в глазах это всё отражается лишь стылой пустотой.

Значит, она сделала свой выбор.

Хочется опуститься рядом и сделать свой, но Роман лишь снова кривит губы в мимолётном отвращении и отворачивается от неё. Комната пуста — она забрала всё, что принадлежит ей: нет ни длинных платьев на вешалке в открытом гардеробе, ни флаконов на туалетном столике — обрамлённое чёрным металлом зеркало отражает лишь самого Романа: злого, напряжённого, глубоко дышащего.

Если она попробует сказать что-то ещё настолько же холодное и пренебрежительное — он её ударит. И ему даже не будет противно.

— Уходи, — он говорит тихо, почти равнодушно, ещё чуть-чуть — и сам в это равнодушие поверит.

Пусть встаёт, выбегает в коридор и хлопает дверью — это ведь именно то, чего она хочет. Ещё хотя бы раз Роман всё равно её увидит.

+3

7

Пальцы сжимают ее волосы так сильно, что Цирцея вынуждена откинуть голову назад и подставить столь уязвимую шею под его голодный взгляд. Роман готов впиться в ее кожу и вырвать кусок мяса, как бешеный пес. Она буквально физически чувствует как его глаза скользят по линиям ее шеи, замирая на пульсирующих от напряжения и страха жилках и не без удовольствия наблюдая, как сжимается ее гортань в судорожном глотке воздуха - дыхание перехватывает от ужаса.

Его взгляд такой липкий и мерзкий. Цирцея в этом положении чувствует себя беззащитной, практически голой - ничто не скрывается от его глаз. Ее белая кожа покрывается коркой льда и заставляет пробудиться дрожь.

Ей страшно и больно, и если Роман захочет что-то с ней сделать, ей никто не поможет.

Он швыряет ее на диван будто бесполезную сломанную вещь - ненужную куклу, с которой надоело играть. Она старается отползти от него подальше, не зная, чего ожидать. Важнее не сводить взгляда, чтобы ни в коем случае не пропустить движение, которое может стоить ей жизни. В глазах Романа пляшет опасный огонь, он опустошен настолько, что слышно, как скрипят в его голове шестерни, науськивая и подталкивая на скользкий путь.

Цирцея смотрит на него снизу вверх, поджимая ноги, она кажется еще меньше, чем есть на самом деле, еще более хрупкой, чем когда его руки обхватывают ее талию и прижимают ближе. Внутри все трепещет от страха. Затылок саднит - Роман смахивает с ладоней часть ее рыжих волос. Она боится, что он схватит ее за шею, швырнет в стену, а потом жестоко придушит кисточкой от балдахина над изголовьем ее кровати. Никто не скажет и слова против - Роман не в том состоянии, чтобы хоть кто-нибудь встал у него на пути, кроме якобы любимой женщины.

Она вспоминает языки пламени, жадно и голодно облизывающие фундамент дома его родителей. Она вспоминает его пустой, хладнокровный взгляд, с которым Роман дает показания полицейским. Она вспоминает, с каким трепетом соглашается солгать и закрывает своего мужчину собой перед буквой закона.

Сегодня Роман Сионис столь же безумен, как и тогда.

Она не хочет казаться слабой женщиной. Она сжимает в пальцах еще мгновение назад расправленное покрывало, тянет его, как он тянул ее волосы, сжимает зубы от злости - как он посмел причинить ей вред? Как посмел обращаться с ней как с бракованной вещью? Как с личной собственностью, которую не жалко сломать.

Со временем привыкаешь быть вещью. Дорогой, блестящей, как алмаз. Такой, которую привлекают к себе, хватая за выступающие части тела и обозначая территорию владения для окружающих падальщиков, которым только и нужно что отхватить аппетитный кусочек. Привыкаешь быть чьей-то собственностью - особенно собственностью Романа, который под столом в ресторане, оголяет от платья ноги, лаская ладонью бедро своей женщины. Привыкаешь быть частью интерьера на деловых переговорах, стоя за спиной своего хозяина и производя впечатление - для него.

Но когда эту вещь пытаются сломать, привыкнуть невозможно.

Пользуясь тем, что он не смотрит на нее, Цирцея поднимается с кровати и перебрасывает копну рыжих локонов назад, она расправляет плечи, одергивает на себе платье и берет в руку чемодан.

- Мне уже поступили другие предложения, - произносит она, и от ее лжи ей самой становится жутко. Если этот мужчина обернется, она может закончить прямо здесь, на пороге своей комнаты, жалким отражением той знаменитости, которой себя представляет в будущем. Газеты будут писать: “Жестокое убийство заурядной модели Янус Косметикс! От любви до ненависти”.

Но она продолжает копать собственную могилу, ведь ущемленная женская гордость пострашнее смерти:

- Надеюсь, когда билборд с моим лицом поставят на тлеющих руинах твоей компании, ты вспомнишь обо мне с нежностью, любимый.

Отредактировано Circe (2020-02-21 19:59:55)

+3

8

Она хочет уйти победителем — жажда первенства видна в её прищуренных стеклянных глазах; хочет одержать верх в битве, которую сама выдумала и сама же ведёт: сначала делает выстрел, потом подставляется под удар — намеренно, чтобы хвататься за свои раны и оскорблённо поджимать губы. И начинает всё заново: делает выстрел. Подставляется под удар. Делает...

Ищет момент, чтобы хлопнуть дверью, оставив последнее слово за собой — выжидает, когда очередной выстрел достигнет цели и заставит замолчать, окончательно захлебнувшись кровью. Но Роман не молчит — ведётся на провокации, как до этого вёлся на всё остальное; может, этого она и добивается, может, она специально выводит его из равновесия, чтобы найти для себя очередной повод сказать «нет» и плюнуть ледяным ядом. Ей мало просто уйти — она хочет большего.

Она всегда хочет большего.

— Другие предложения? — Роман хмыкает: насмешливо, почти с презрением. — Насчет твоей карьеры? Твоей руки? Твоего лица, Цирцея?.. Или твоей души?

Её волосы выглядят взъерошено — Роман пытается вспомнить, когда видел Цирцею такой взъевшейся, такой неидеальной в последний раз. Или это просто пелена спала с его глаз, оголяя Цирцею такой, какой она есть на самом деле: холодной, ожесточённой, сухой внутри, как старый пергамент, и даже внешне — обострённой, как самый злой из оскалов? Он смотрит на неё пристально: всё такая же красивая, но что-то резко меняется в ней — или же в его восприятии.

И чем больше она говорит — тем сильнее в Романе растёт желание стереть эту холодную полуулыбку с её подрагивающих губ, выкрутить запястья, схватить за волосы, вжать в кровать или стену — просто чтобы заставить её наконец-то заткнуться. Хочется выпалить что-то импульсивное и необдуманное, разбить зеркало в чёрном обрамлении или сломать стул об дверной косяк; саднящие руки непроизвольно сжимаются в кулаки — ими хочется обо что-то ударить.

И Цирцея делает всё, чтобы подставить под них себя.

Сказанное ею напоследок «любимый» ощущается так, словно к коже приложили лезвие ножа и медленно про ней провели. Роман смотрит в глаза Цирцеи: она выглядит заведённой, натянутой, как струна — или тетива лука, готовая вот-вот сорваться на стрелу. Сорваться готов и сам Роман, не осталось ничего, что могло бы его удерживать; Цирцея сверлит его своими стеклянными, кукольными глазами — её красота так совершенна, что кажется искусственной, рукотворной, вылитой из фарфора.

Роману больше не хочется её останавливать — пусть уходит, пусть хлопает дверью и идёт с гордо задранной головой под взглядами его бывших подчинённых. Пусть идёт к чёрту — пора бы уже.

Но её холодная и колкая насмешка продолжает звучать в его голове, с каждым мысленным повтором вызывая всё больше злости — злость зудит у него изнутри, и погасить её не получилось бы даже пролитым океаном. Роман отворачивается в окну, смотрит на лучи закатного солнца, окрашивающего тучи на небе в розово-серый; злость внутри начинает клокотать, как приготовившийся к атаке зверь.

Его губы кривятся в следующую секунду и он поворачивается к Цирцее — ещё чуть-чуть, и он начнёт считать, что искреннее её ненавидит; несколько размашистых шагов — и он подходит к ней вплотную, выбивая у неё из руки чемодан и снова толкая в грудь — на этот раз движение похоже на удар даже сильнее, чем ранее, и позади Цирцеи нет удобно подставленной кровати, только стена, в которую она упирается спиной.

— Если твоё лицо ещё когда-нибудь появится на билбордах, — цедит он, пальцы холодно проходятся по её шее, грубо касаясь белой кожи, сжимают её подбородок, тянут кожу, заставляя её губы изогнуться в каком-то причудливом подобии театральной гримасы. Звучит, как угроза — Роман понимает это только постфактум.

Она пытается выпутаться из его хватки, мелко подрагивает под пальцами — слишком неуверенно, чтобы он обратил на это внимание. Достаточно осмотрительно для того, чтобы не спровоцировать его на большее. Роман резко прижимает её голову к твёрдой стене — её затылок бьётся об тканевые обои. Если её лицо ещё когда-нибудь появится на билбордах — он сожжёт их так же, как сжёг дом со своими родителями.

По взгляду Цирцеи становится понятно, что она и сама хорошо понимает это.

Роман сжимает пальцы на её лице ещё крепче и порачивает его в сторону, чтобы тихо и вкрадчиво прошептать ей на ухо:

— Я обязательно вспомню о тебе с нежностью, Цирцея, но твоё лицо я увижу далеко не на билбордах.

Она сама выбрала товарно-рыночные отношения — и за её лицо, как и за всё остальное, Роман заплатил достаточно много, чтобы считать своим. Никаких других билбордов у неё не будет — просто потому что никто не возьмётся использовать лицо, которое уже куплено другим. На некоторых женщинах стоят ценники, на других — табличка с предупреждением «товар использован», и Цирцея в его глазах навсегда становится вторым.

Роман отпустил её лицо, на подбородке и шее остались покрасневшие следы от его пальцев.

— А теперь — уходи, Цирцея, — голос становится твёрже и громче, кулакам всё также хочется по чему-то ударить. — Уходи, раз собралась. Хватит топтаться на месте, иначе я сам вышвырну тебя отсюда и тогда уже тебе придётся подбирать с пола осколки своего неудавшегося самоутверждения.

+2

9

Цирцея любит играть с огнем. Она водит пальцами поверх горящей свечи, колыхая прикосновениями пламя; рыжий язычок подрагивает, пытаясь обжечь ее руки, но она вовремя отстраняется, и все начинается заново. Она не чувствует боли на кончиках пальцев, и эта безнаказанность манит ее так сильно, что с каждой новой игрой она все медленнее отдергивает руку, пока огонь не обжигает ее кожу. 

Роман пытается ее задеть. Они перебрасываются колкостями, чтобы сделать друг другу еще больнее, чтобы это расставание запомнилось надолго.   

- А что, есть какая-то разница? - нарочито холодно отзывается Цирцея, поглядывая на прикрытую дверь. Ей нужно сделать всего несколько шагов, чтобы сжечь мосты и оставить позади эту часть ее жизни - двигаться дальше, не оглядываясь на прошлое. - Я просто ухожу от тебя, Роман. От тебя и от твоих чертовых масок.   

Роман оказывается рядом с ней в считанные мгновения, выбивая из рук тяжелый чемодан и толкая в грудь, спиной она больно ударяется о стену и вжимается в нее - в конце концов, пусть она в какой-то мере и ведьма, но без гипноза она остается лишь слабой женщиной, которой так легко причинить вред. Роман готов причинять его прямо сейчас. Он готов крутить ее, ломать, бить, выжимать до последней капли крови - но в его голове пока еще есть тот самый предохранитель, который мешает ему сорваться и выпустить наружу таящуюся в нем злость.   

Его пальцы ведут плавную линию по ее шее, обжигая ее кожу холодом. Он не церемонится, прощупывая каждый сантиметр ее лица, впивается пальцами в ее щеки, тянет их в стороны, но страшнее прикосновений - только его взгляд. В нем нет ничего человеческого - она только что испила до дна все его чувства и не оставила ни капли. Он трогает ее как куклу, вертит в руках, крутит, будто она не чувствует ничего - он так и думает.   

Роман с самого начала видит в ней только красивый манекен, который красуется на обложках журналов и рекламных вывесках его компании. С первых слов он дает ей понять, что она не значит ничего без своего лица - и конечно же, тела.   

“Мое сценическое имя Цирцея, но...” 
“Цирцея, вот как? Мне нравится это имя. Чарующее и прекрасное”.
 

В таких мелочах кроется дьявол. Какая разница, что стоит за внешностью фарфорового идеала, зачем заглядывать дальше привлекательной оболочки? За то время, пока они встречаются, Роман так и не спросит ее настоящего имени - ему не нужна душа, ему нужен аксессуар. Отчего он теперь так злится, когда его морок собирается уйти? Потому что он не более чем просто собственник, который не намерен делиться своими вещами.   

Грудь вздымается от нехватки воздуха в легких. Роман поворачивает ее голову, крепко стискивая пальцами ее лицо, и почти касается губами ее уха. Цирцея мелко дрожит, чем ближе он наклоняется к ней, тем страшнее становится - предохранитель снят, и Роману ничего не стоит прямо сейчас убить ее.   

Но он не делает этого.   

Затылок саднит от удара об стену, а на шее вместо бриллиантового колье багровеют синяки от его рук. Она опустошена, как полая скульптура. Замирает у стены, пытаясь унять колющую боль в ладонях. Она беспомощно поджимает губы - ей хочется ответить на колкие обидные слова, она хочет оставить первенство за собой и растереть в порошок своими туфлями мужчину, который позволяет обращаться с ней так пренебрежительно.

Она готова оставаться вещью, только если она будет самой драгоценной вещью из всех, что есть в этом мире.

Но теперь это в прошлом. Во взгляде Романа нет прежнего желания удержать ее подле себя, только глубокая обжигающая ярость - то пламя, с которым Цирцея играет слишком долго, чтобы не опалить руки. Теперь ей только и остается, что молча подобрать чемодан и выбежать за дверь, стуча по полу каблуками.   

Без оглядки назад и без каких-либо сожалений.

+2

10

Роман смотрит на неё — и ярость дрожит в нём, как пламя потревоженной свечи; раскалённый воск капает на пол и прожигает в паркете шипящие дыры, ещё чуть-чуть — и эта свеча опрокинется, поджигая своим огнём всё вокруг и превращая в пепел точно так же, как Цирцея превратила его.

Роман смотрит, как она молча подбирает чемодан, как протискивается между ним и стеной и направляется к двери — пламя лижет потолки этой комнаты и побелка на них вздувается, пузырится, чернеет — так плотно и так сильно, от запаха гари становится невозможно дышать.

Роман смотрит, как она выбегает за дверь, стук её каблуков эхом раздаётся в ушах — и неустойчивая свеча опрокидывается.

После этого он позволил себе всё, от чего сдерживался, сминая в руках её волосы и оставляя багровые пятна на коже; злость вскипала в нём как никогда прежде — Роману казалось, что внутри него лоскутами сползала кожа, что-то зудело под рёбрами, отслаивалось — словно нутро, как змея, силилось скинуть с себя ненужную, чужую шкуру. Роману казалось, что внутри него засело что-то чуждое и инородное, что-то, продиктованное чужой волей — только в тот момент он начал это ощущать.

Ярость кипела, пенилась. Роман разбил зеркало в чёрном металлическом обрамлении — осколки разлетались по комнате, попадали под ботинки и рассыпались стеклянной трухой; Роман сломал стул об дверной косяк, оставляя на нём глубокую вмятину — деревянные щепки цеплялись за смятый костюм. Ему хотелось разнести эту комнату в пыль и догнать ушедшую Цирцею — но он не знал, зачем: чтобы сделать ей больно, чтобы попытаться поговорить, чтобы надеть долбанное кольцо на её дрожащий от страха палец? Или чтобы сжечь её тем огнём, который разгорелся в нём с неестественной силой.

Эта ярость не затухла под вечер, не остыла на следующий день и не рассосалась спустя неделю. Она осталась в нём: сидела внутри, обжигала нутро языками пламени и напоминала о своём присутствии — но это не приносило боли, не доставляло неудобства. Роман свыкся с этой яростью на удивление быстро; она шипела ему на ухо и заставляла сжимать ручку в пальцах до треска, когда он подписывал документы о передачи своей компании под управление Уэйна — ярость переродилась в ненависть. Брюс Уэйн — это имя дрожащим речитативом звучало в его голове и распаляло зажжённое Цирцеей пламя ещё сильнее; Роман хотел стереть его в порошок и превратить в пепел, разорвать в труху, развеять по ветру.

Ненависти было так много, что она начала проливаться за край, стекать вниз, как до этого воск от горячей свечи; Роман в ярости обвинил собственного же отца — склеп Сионисов выделялся чёрным монолитом на городском кладбище, дождь бил по смятой траве и тёмному, гладкому камню надгробий, ночь была безлунной и беззвёздной — на небе были только вспухшие чёрные тучи. Роман нашёл дверь едва не на ощупь; холод стекающей по лицу и насквозь промокшему костюму дождевой воды не остудил его ненависть, не погасил ярость — он подобрал увесистый камень и обрушил на могилу отца, выкрикивая несдержанные и нервные слова ненависти. Крышка деревянного гроба разлетелась с неожиданной лёгкостью, заставив Романа в страхе отпрянуть, сжимая в руке кусок гладкого эбонитового дерева.

Глядя на этот осколок чёрного дерева он понял, что ему нужен нож.

С того момента, как размашистая подпись Романа появилась на договоре с компанией Уэйна, в его голове начал зреть план, пропитанный злостью и покрытый чёрной золой. С Янус Косметикс его больше не связывало ничего, кроме формальной и ничего не значащей должности, не осталось ни одного выступа, ни одной перекладины, за которую Роман смог бы держаться — и он опустошил одну из комнат собственных апартаментов, как какой-то сторонний грабитель, забрал только маски и не тронул ничего более, снял все деньги со счетов, чем сразу же привлёк внимание банков и полиции, купил оружие, и проник в лаборатории некогда собственной же компании, изымая все образцы калечащей женщин косметики — чистый концентрат, ничем не разбавленный, такой не просто оставит ожоги, а прожжёт все лицо и оставит умирать.

Это было именно тем, в чём Роман нуждался. Собрать команду для целей криминальных, а не законопослушных, в этом городе оказалось на удивление легко; и Роман с долей удовольствия обнаружил, что вести дела на порядок проще, когда нет оглядки на закон, статус и репутацию. Он чувствовал себя так, будто его вылепили заново, собрали в новую фигуру из того пепла, в который он рассыпался, вылили в новой форме из чёрной стали — и всё это сделали его же собственные руки. Лицо Романа теперь скрывала чёрная маска, вырезанная из осколка отцовского гроба.

Маски должны были носить все, кого он привлекал к своей новой деятельности, — и вся коллекция Романа, о которой Цирцея напоследок так пренебрежительно высказалась, нашла своё истинной применение — на лицах людей, следующих за ним. Маска стирает одну личность, пока создаёт другую.

Роман создал себя заново, и чёрный череп, надетый на его лицо, уничтожил остатки его старой личности и воссоздал её заново.

Спустя месяцы о банде в масках знал весь Готэм. Роман не мелочился, не стремился к разбою и воровству — о, его цели метили куда выше: он находил каждого, кто был причастен к компании Уэйна и нынешнему управлению Янус Косметикс, и на их лица опускались скалящиеся, гротескно искажённые маски, начиненные изнутри концентратом неудавшейся линейки косметики — лица плавились под ними, сползали с кости и яд проникал в кровь, убивая их так длительно и мучительно, что Роман ощущал, как нарастал трепет в его груди от созерцания.

Он прошёлся по всем — почти по всем, если быть точнее, — остались только двое.

Одного из них Роман решил оставить напоследок.

Для второй время пришло сейчас.

— Приведите ко мне Цирцею, — бросил он хриплым голосом, теперь так непривычно приглушённым маской; его штаб в склепе собственных родителей выглядел как неплохое место для первого свидания с новыми лицами: он хотел, чтобы Цирцею привели уже с надетой маской.

Но воспоминания о её будоражащем «мне больно», испуг в её взгляде, и тот трепет, который он ощущал, когда сжигал чужие лица своей косметикой... всё это смешивалось в нечто совершенно волнительное.

— Нет, — прервал он самого себя, сердце забилось скорее. — Найдите, где она сейчас. Я хочу прийти к ней сам.

И она была, как и ожидалось, вовсе не на городских билбордах. Новые подчинённые Романа — теперь уже Чёрной Маски — нашли её новые апартаменты быстро, он выбрал для неё особенную маску — пустую, без оттенков эмоций и выражений, голое лицо идеального манекена со стылой, холодной красотой.

Самое время снова её увидеть — и вспомнить с нежностью.

+2

11

После разрыва ее жизнь не клеится вовсе. Она посещает пробы, отправляет свое портфолио в раскрученные модные журналы, но при этом продолжает сниматься во второсортных газетенках - и ее фото красуются даже не на первых страницах. Чтобы оплачивать аренду она заводит несколько богатых любовников, что приползают к ее ногам - стоит только заглянуть в их глаза и томно хлопнуть ресницами. Только вот она стремится к иному, и это иное песком просачивается сквозь ее пальцы: она едет на заднем сидении автомобиля своего мужчины и провожает взглядом пустующие рекламные вывески, она курит возле маленького магазинчика с прессой и с раздражением бросает взгляд на обложки с чужими лицами. Это ее красота должна украшать развороты Vogue. Ее лицо должно рекламировать новую линейку Chanel.

Но ее карьера неотвратимо летит в пропасть с каждым новым иском. Судебные разбирательства с Янус Косметикс бросают на ее репутацию тень, никто не хочет работать с моделью, которая своей рекламой разрушила жизни стольких покупательниц.

Цирцея ненавидит Романа и желает ему гореть в аду.

Она сама варит кофе. Заходит на кухню в домашнем халате, убирает волосы заколкой, нажимает ноготком пару кнопок на кофемашине и включает телевизор, чтобы в очередной раз с самого утра испортить себе настроение просмотром рекламы. Под серию утренних новостей она меланхолично делает глоток горького напитка, который так ненавидит, но не может без него жить - слипшиеся сонные глаза не впечатлят ни одного фотографа. Цирцея берет пульт и собирается переключить канал, но замирает. В тот момент в ее голове зарождается страх.

Цирцея ждет - с того самого момента, как впервые видит в новостях выпуск про банду в масках и их изощренные пытки людей, причастных к Янус Косметикс. Она ждет, что вот-вот человек в маске черного черепа явится на порог ее апартаментов, и испуганно оглядывается через плечо, вздрагивая от каждого шороха или воя ветра за окном.

Жить в страхе невыносимо.

Ее держат под руки, не позволяя и шелохнуться. Двое громил в масках больно сжимают ее локти и тащат вглубь зала, чтобы представить своему господину. Она остервенело дергает руками, всячески стараясь вырваться из цепких лап романовских шестерок. В грудной клетке клокочет сердце, подбираясь к самому горлу и подталкивая комок, что не позволяет ей сделать вдох без этих беспомощных всхлипов. В тот момент ей становится так страшно, как никогда.

Люди Романа швыряют ее в центр комнаты прямо в ноги к своему главарю, она сдирает колени в кровь о паркет и пачкает край белого короткого платья, в котором она собиралась на очередное свидание со своим обеспеченным кавалером. Ее плечи дрожат под рыжими волнами прически - она готова заплакать прямо сейчас, стоя на коленях перед мужчиной, которого собственноручно втоптала в грязь. Но она этого не делает.

У нее остается лишь один шанс.

Она поднимает взгляд, впиваясь им в пустые глазницы маски, и выцепляет в темноте блекс его глаз. Спустя мгновение она кусает губы и отворачивается - руки, сжатые в кулаки, опускаются, а в глазах Цирцеи застывает ужас.

Мужчина, что стоял перед ней в маске черного черепа, не был Романом.

+3

12

Говорят, обонятельные воспоминания самые сильные — Роман мог бы определить её апартаменты даже вслепую: в них пахнет её любимыми парфюмами и дорогой косметикой, едва уловимо — ароматом кофе, пряным и горьким, Роман представляет, как она подносит к своим губам чашку с глубоко чёрным напитком и мысленно удивляется тому, что теперь она варит его себе сама. Он пытается представить её на кухне, без макияжа на лице и без идеально уложенных локонов — и у него не получается.

Он не видит её человеком. Не может вообразить её честной и искренней. Перед ним сейчас, на коленях и с испугом в глазах, — просто живая кукла, манекен с лицом человека, слишком идеальный и красивый, чтобы быть настоящим.

Он приказывает своим людям убрать от неё руки, и они швыряют её на пол — голые коленки ударяются об паркет, тонкие пальцы сжимают край платья, прямо сейчас она выглядит настолько хрупкой, что её хочется поместить под стекло, как дорогую картину или хрустальную статуэтку. Ещё чуть-чуть — и осыпется блестящими фарфоровыми осколками, рассыпающимися в труху.

Ему есть, что сказать ей — и о билбордах, и о вспоминании с нежностью, но слова застревают где-то в горле и почти превращаются в осколки, в те самые, об которые Роман изрезал всего себя и чуть было не потерял остатки собственной личности. Ему стоило усилий избавиться от полосующего изнутри чувства чьего-то присутствия, ему стоило усилий заполнить образовавшуюся там пустоту — выжженные поля после буйного пожара; и сейчас, в ту секунду, когда она подняла на него взгляд, он на долю мгновения ощутил всё это снова.

Всего лишь на долю мгновения. Что бы там ни сидело в её глазах, что бы ни проникало в его сознание — в этот раз Цирцея взглянула в глаза другого человека, и этот уже был ей не по зубам.

Роман ухмыляется под своей маской, жестоко и по-злому; ужас в глазах Цирцеи слаще всего на свете — ему не хочется насмехаться над ней, не хочется кичиться своей победой, нет; ему хочется лишь одного — увидеть хоть каплю искренности в её взгляде.

Роман протягивает руку в сторону, даже не глядя на своих пособников, — один из них кладёт маску в его руку и передаёт нераспечатанную баночку крема, который должен был стать лучшим произведением Янус Косметикс. Цирцее повезло куда сильнее, чем она сама думает — на её лицо не опустится чистый концентрат, сжигающий лицо до костей и отравляющий до смерти, Роман не хочет её убивать — он вовсе не мелочный.

— Здравствуй, Цирцея, — наконец-то произносит он; словам стоит усилий вновь не застрять в его горле. — Ты почти не изменилась.

Она как будто стала ещё красивее. Даже с ужасом в глазах, с дрожащими губами и горящим лицом она выглядит красивее любой женщины, которую Роман когда-либо видел; её ресницы слипаются от проступивших на глазах слёз, если заплачет — тушь размажется по её гладкому, идеальному лицу... но когда она начнёт плакать, размазываться уже будет не по чему.

Его ни на секунду не посещает мысль о том, чтобы передумать и отступить, он ни мгновения не жалеет о принятом решении — идеально красивое лицо Цирцеи не вызывает в нём жалости. Потому что он знает, что никогда не сможет его забыть — оно выжжено на обратной стороне его век, она сама же об этом и позаботилась.

Она всё понимает. Боится, дрожит, пытается вырваться, но Роман сам хватает её, сжимает её руки и тянет к дивану — от вылитой в маску косметики исходит тонкий, изысканный аромат. Он усаживает её на мягкие подушки, тянет за волосы, накручивая их на кулак — пытается вспомнить, когда делал это где-то помимо постели, но в памяти всплывает только эпизод их прощания. Её запрокинутая голова, насильно откинутая на спинку дивана, кажется фарфорово-бледной в обрамлении огненных волос, глаза всё сильнее блестят от слёз, Роман водит взглядом по её лицу, ловя и наслаждаясь последними мгновениями утекающей красоты.

— Сейчас, Цирцея, — тянет он, голос чуть хрипит от возбуждения, — сейчас ты наконец-то будешь настоящей.

...просто живая кукла, манекен с лицом человека, слишком идеальный и красивый...

— Сейчас ты наконец-то будешь со мной честна, — он выдыхает: её брови сдвинуты к переносице и чуть приподняты, губы искривлены в ужасе, глаза тонут в слезах — даже в этот момент она так красива, что он едва не забывает сделать следующий вдох. — Я не надеваю на тебя маску, Цирцея, я лишь снимаю ту, которая слишком вросла в твою кожу.

Пластиковое лицо идеального манекена подходит ей как нельзя лучше — настоящее лицо ложится на кожу Цирцеи так гладко и плавно, словно ей в действительности вернули то, что должно ей принадлежать. Её пальцы цепляются за его костюм, из-под маски раздаётся глухой всхлип — Роман в упоении ждёт, когда оттуда раздастся крик.

+3

13

Ее глаза печет от слез. Стараться заставить себя не плакать – это настоящая пытка, но влага неумолимо скапливается на ее ресницах и готовится пролиться. Вот он – ужас, преследующий ее беспрестанно последние несколько недель. Вот он – ее ночной кошмар, что в ту самую минуту становится явью. Ее тело сковывает страх, она чувствует, как руки и ноги сводит судорогой, такой сильной, что она сравнима с настоящей болью. Цирцея задыхается сдавленными всхлипами.

Достаточно ли ему этой искренности?

Маленькой девочкой лет семи Цирцея мечтает о принце, который спрячет ее от всех напастей. Она видит его в каждом соседском мальчике, что украдкой улыбается ей – они падки на красивые игрушки еще в детстве, разве что не играют в куклы: они играют во взрослых, которые в свою очередь играют в куклы. Фантазии Цирцеи сами дорисовывают мальчишкам дорогие шелковые одеяния, меч и, конечно, белого коня – она сидит у окна, подперев щеку ладонью, и смотрит, как ее принцы кидают друг другу мяч.

Принц подойдет сзади и обнимет за плечи – и сразу все проблемы уйдут на второй план, на душе станет так тепло и спокойно. Он никогда не обидит и не позволит другим обидеть свое сокровище. Его руки никогда не сделают больно, а принцесса никогда не будет его бояться.

Ее воображение прерывает громкий хлопок в соседней комнате и красноречивое отцовское «шлюха».

Умные женщины быстро теряют надежды.

Пальцы Романа сжимают ее запястье, оставляя на тонкой белой коже красные следы. Вместо нежных объятий она получает синяки, вместо защиты – ей намеренно причиняют вред. Она дрожит в руках Романа и перестает остервенело сопротивляться – бесполезно. Бежать ей некуда, Роман ни за что не позволит ей выскользнуть и укрыться от столь сладкой и столь долгожданной вендетты.

Этот огонь пылает в нем давно и теперь пожаром, которым он испепелил своих родителей, он хочет облизать Цирцею.

Она знает, что ждет ее в этой пластмассовой перламутровой баночке.

- Роман, прошу тебя! – истошная мольба срывается с ее губ, но звук ее голоса не только не останавливает Черную Маску – он раззадоривает его сильнее, она почти ощущает его ухмылку под маской – месть никогда и никому не доставляла такого удовольствия, какое он испытывает в тот момент, когда запускает руку в копну ее волос. Он наматывает пряди на свою ладонь, как моток веревки, и тянет вниз. Цирцея не перестает умолять его – именно об этом он мечтает. – Не надо, пожалуйста!.. не делай этого, Роман, - слезы продолжают невыносимо печь глаза, они не текут по щекам – запрокинутая на спинку дивана голова не позволяет.

Ей никто не поможет – ей никто и никогда не помогал. Она выглядит беспомощной и хрупкой, ее сопротивление сходит на нет – вместо него остаются лишь крупные слезы, наконец высвободившиеся из ее глаз и оставившие черные разводы туши от уголков глаз и до самых висков. Она изо всех сил зажмуривает глаза – видеть перед собой черный череп, искаженный насмешливой гримасой смерти, невыносимо.

Крем достаточно густой, чтобы не стекать из-под маски на шею. Сперва она ощущает от этого прикосновения приятный холодок на своей щеке – и на секунду ей кажется, что все происходящее здесь несколько мгновений назад – чистый фарс, представление, чтобы запугать ее. Она даже пытается улыбнуться в облегчении, как в следующее мгновение ее лицо начинает пылать. Она успевает сделать сдавленный вдох прежде, чем ее горло разорвет криком.

Цирцея может поклясться, что физически чувствует, как ее лицо, словно воск от свечи, стекает по черепу.

+3

14

Слова Цирцеи отдаются эхом в его голове — это напоминает момент их прощания, когда всё колкое и острое, сказанное ею, вонзалось в сознание и застревало в мозгу; но прямо сейчас её слова не пытаются его задеть, не летят в него, как кинутые камни: теперь она его умоляет. Он говорил ей: «выходи за меня», она говорит ему, задыхаясь в рыданиях: «не делай этого». Ну и чей же отказ оказался больнее, Цирцея?

Роман пытается прислушаться к себе, понять, ощущает ли он это местью — но его злорадство молчит: ему всё равно. Это не было ответом, не было попыткой задеть побольнее: Роман пытается ощутить в себе наслаждение от того, что поступил с ней также, но он ничего не чувствует. Вместо этого по его венам, вызывая приятную дрожь, растекается наслаждение совершенно иного характера: да, теперь она с ним честна. Теперь в её словах нет фальши и притворства, она больше не играет роль и её идеальное, фарфоровое лицо дышащей куклы рассыпается в пыль, оголяя человеческое и живое, пульсирующее, кровоточащее. И это лицо истекает слезами и истошно кричит от боли.

Боль каждого делает искренним.

Роман вдыхает с дрожью и отпускает её волосы, тело Цирцеи содрогается от боли и рыданий, кожа в местах соприкосновения с маской краснеет и воспаляется, особенно сильно — с правой стороны. Он никогда больше не увидит её точёных, совершенных черт, её гладкой кожи без единого изъяна, её красивой поставленной улыбки. Никогда не увидит, как она красит ресницы утром за туалетным столиком, как касается щёк пушистой кистью со светлой матовой пудрой, как позирует для новых снимков, которые будут на рекламных вывесках и обложках модных журналов.

Он никогда больше не увидит ту фальшивую и лгущую куклу, потому что только что её убил.

Вместо прежней Цирцеи на диване лежит новая — её долгие крики и рыдания стихли, голова всё также запрокинута и глаза в прорезях маски прикрыты — правое веко слегка покрыто липкой кровью и отслоившейся кожей из-за попавшего на него крема. Что-то внутри Романа дрожит, как струны гитары после быстрой напряжённой игры, острое удовольствие сменяется плавным и размеренным чувством удовлетворения. Он отходит от неё на шаг, ещё на один, отводит взгляд в сторону и отворачивается совсем. Она больше никогда не сможет ему соврать.

Она больше никогда не сможет им манипулировать.

— Заберите её отсюда, — тихо бросает он, поправляя манжеты рубашки и направляясь к двери. — И, когда она придёт в себя, приведите ко мне.

Очередная веха его плана пройдена, но это всё ещё лишь начало; переродившаяся сегодня Цирцея навсегда останется с ним — Роман уверен в том, что избавился от её чар, от тех нитей, которыми она опутала его, как настоящая ведьма, но он даже не пытается объяснить самому себе, почему просто не может оставить её позади. Из-за женщин все беды и все раздоры. Цирцея стала для него настоящей войной — и эта война принесла так много побед.

Своды каменного склепа хранят холод и темноту, стены завешаны масками — это слишком мелкое, слишком простое и слишком неудобное место, но здесь никто не додумается его искать. Роман уже продумал наперёд все свои последующие шаги — и в одном из них фигурирует Цирцея. Она не откажется, Роман знает, она больше никогда ему не откажет, что бы он ни попросил. И в своём согласии она будет честна.

Он оборачивается, когда двери склепа приоткрываются с тихим протяжным скрипом, взгляд скользит по вошедшей — платье в пол и лицо идеального манекена в обрамлении огненных локонов. Как будто ничего и не изменилось — только взгляд. Его не могут скрыть даже тени, падающие на маску; Роман вспоминает, как считал её глаза пустыми и кукольными, и понимает, что тогда ошибался — настоящая пустота в них сейчас, такая стеклянная и поверхностная, что её невозможно даже заполнить.

— Цирцея, — сладко тянет он, голос приглушён собственной маской. — Наше первое свидание с новыми лицами.

+3

15

Тело перестает слушаться и пальцы, крепко сжимающие бархатистую ткань пиджака, слабеют. В мыслях пусто. Ее тело мягкое и податливое – она не замечает, как ее подхватывают под руки и уводят прочь. Она не слышит слов Романа, только гулкие обрывки его голоса. Цирцея истошно пытается сохранить сознание, но обжигающая боль будто выбивает из-под нее опору. Все, что ей остается, - это свободное падение в темную тягучую пропасть, где нет ничего.

Цирцея приходит в себя в темном холодном помещении с жесткой кроватью. Ее плечи подрагивают: от того, что мерзнет, или от того, что горькие крупные слезы сотрясают ее тело, - она не понимает. Мнит, что все это лишь страшный сон, и она вот-вот проснется в своей постели, через мгновение забыв о том, что ее так напугало. А сейчас ей только и остается, что свернуться на матрасе, обнять разодранные о пол колени и тяжело всхлипывать, задыхаясь от сдавленных рыданий.

Темнота рисует перед ней жуткие силуэты, и ей не нужно напрягать полуслепые глаза, чтобы разглядеть в ней линии черного черепа. Если она когда-то чего и боялась, то прежние образы сотрутся, и теперь в ее голове навсегда застынет образ Романа Сиониса – в дорогом костюме и с оскалом смерти вместо лица. Он все-таки смог заполучить ее – и теперь она точно знает, что не сможет сбежать и будет вынуждена быть с ним до самого конца – как аксессуар и победный трофей, так и кричащий всем своим видом «я всегда беру свое».

Цирцея знает, что в этот самый момент, истекая слезами и пачкая постель кровью, она по крупицам теряет свою значимость. Кукла, оставленная без присмотра, брошенная и попавшаяся на глаза жестокому мальчику. Кукла, чье лицо стерто смесью этилового спирта и эфирных масел. Кукла, которую теперь до конца дней будет преследовать аромат изысканных отдушек.

Теперь для нее не существует «сейчас» - только «до» и «после».

До она крутится перед зеркалом, приглядываясь, достаточно ли ярко блестят бриллианты в ее колье. После ей невыносимо взглянуть на свое отражение. До она мечтает топтать своими каблуками все красные дорожки мира. После – желает забиться в самый-самый черный угол, чтобы никто и никогда не бросал на нее взгляда.

Между ее «до» и «после» остается только одно.

Роман Сионис. И его чертовы маски.

Она тянет маску, пытаясь снять ее со своего лица – и лицо сходит вместе с куском пластика. Вместе с загустевшим кремом от ее щек тянутся обрывки кожи, и она кричит – так громко, что глохнет сама.

Роман может быть более жестоким только если поставит перед ней зеркало и заставит смотреть, как стремительно гаснет ее прежняя безупречная красота. Когда за ней являются его подчиненные, Цирцея забивается в самый угол, пряча обнаженные остатки своего лица за дрожащими ладонями. Она хочет, но боится надеть обратно эту отравленную маску с чертами ее прежней непревзойденной красоты – крем все еще печет кожу, но стыд и нежелание показывать себя такой – изуродованной, сломанной – пекут еще сильнее. Ей бросают в ноги новое платье и новое лицо, как мясо – бродячей псине. И она этот подарок принимает с покорностью.

Тогда она впервые смотрит на свое отражение без тени улыбки – будто смотрит не в большое зеркало, а в окно, за которым в очень красивом зеленом платье стоит незнакомая женщина – женщина, которую она предпочитает не знать, не встречать и даже не вспоминать. Цирцея всей душой ненавидит маски, и теперь она раз и навсегда запирает свое уродство в клетке из белого фарфора.

Все, что ей остается, - смириться со своей новой ролью. С новым лицом безжизненного манекена.

Голос Романа заставляет ее опустить голову. Она помнит то время, когда чувствовала себя опустошенной, когда могла потрогать пальцами зияющую дыру в груди – но эти воспоминания никогда не сравнятся с тем, что происходит с ней прямо сейчас. Аффект или молчаливая истерика – какая разница, если какая-то из важнейших нитей внутри натянута так сильно, что волокна стремительно обрываются, заставляя испытывать полнейшее и всеобъемлющее НИЧЕГО? Даже в окружении масок, так любимых Сионисом и так ненавидимых Цирцеей, она чувствует себя одной из них.

Она не хочет говорить. Она не хочет произносить ни звука напомаженными губами маски, но Роман смотрит на нее и ждет ответа.

- Тебе нравится мое новое лицо?

Отредактировано Circe (2020-03-11 10:59:58)

+3

16

Она не дрожит, не всхлипывает под своей новой маской, её плечи выпрямлены, а голос — спокоен; но что-то ощущается таким натянутым, таким напряжённым, словно она на грани и вот-вот надломится и опадёт на пол, как скинутое шёлковое платье. Пустота во взгляде обрамляется покрасневшими веками: местами от слёз, местами от крема; Роман представляет, как она рыдала часами напролёт и замечает в уголках её глаз едва заметные комки от остатков туши. Она неидеальна, наконец-то неидеальна — прямо как живой человек.

Он делает к ней шаг — ожидает, что отшатнётся, — и протягивает руку к совершенно гладкой фарфоровой щеке её маски. Она красива. Даже без лица, с воспалёнными глазами и неподвижными твёрдыми губами красного цвета — глубокий винный, всегда ей шёл, — она красива даже без своей былой красоты. Роман очерчивает пальцами контур фарфоровых скул, проводит ими по застывшим в одном выражении губам — вспоминает, как впивался пальцами в её лицо в момент их прощания. Он поддевает края её маски и отводит её в сторону.

На него смотрит изуродованное месиво из кожи и застывшей сукровицы, воспалённое, бугрящееся, отслаивающееся лоскутами. Крем распределился по маске неравномерно: местами кожа сохранила свою текстуру и гладкость, местами отслоилась до мяса; Роман смотрит почти завороженно — вот, что скрывается под её новым лицом, вот, что она теперь прячет под своей маской.

Ничего.

— Мне нравится, — отвечает он чуть хрипловато, с холодным и грубым удовольствием, — да, Цирцея, мне так сильно нравится.

На секунду ему кажется, что пустота в её взгляде подрагивает и покрывается трещинами, как разбитая поверхность зеркала, будто она вот-вот готова заплакать; Роман кладёт ладонь на её щеку и хватает второй рукой за плечо, не давая отшатнуться и уйти от болезненного прикосновения.

Её кожа горит, обжигает руку, ощущается под ладонью чем-то пульсирующим и склизким — ты хоть кого-то до этого подпускала к себе так близко, Цирцея? Так остро? Почти под кожу? Роман знает ответ: нет. Никто и никогда не подбирался ближе. Он может нащупать пальцами все трещины, все осколки, оставшиеся после того, как он её разбил. Ей больно, он видит по взгляду, Цирцея хочет уйти от этого касания, но он ей не даёт, подходя ближе и убирая руку с её плеча — обнимает за талию. Поглаживает пальцем по почти нетронутому участку кожи на левой скуле — кажется, что надавишь чуть сильнее — и снимешь вместе со всем остальным лицом.

Роман подаётся ближе, как делал сотни раз до этого, приближает чёрную поверхность своей маски почти вплотную к её лицу — как будто забыл, что она на него надета; чёрт бы тебя побрал, Цирцея, чёрт бы тебя побрал. Он слышит глубокое, слегка подрагивающее дыхание, видит, как плотно сжаты её перекошенные и теперь такие ассиметричные губы — и он ни о чём не жалеет.

— Ты знаешь, в чём прелесть масок, Цирцея? — тихо шепчет Роман: она так близко, что всё услышит. — Они уничтожают старую личность, пока создают новую. Поэтому ты так ненавидела их всегда, не так ли? Боялась за сохранность своего лживого, насквозь фальшивого образа? Тише, тише, Цирцея. Это больше не имеет значения. Теперь уже не важно. Ты наконец-то стала настоящей. Никаких больше рамок, никакого притворства — больше никогда, — Роман выдыхает под маской, но чёрный череп из плотного дерева скрывает его широкую улыбку. — Моя дорогая Цирцея, моя прекрасная ведьма.

Последние слова звучат с внезапной холодностью: да, теперь он понимает, как она руководила им и как засела в его голове, нашёптывая своим сладким голосом далеко не сладкую волю. Роман возвращает маску манекена обратно на её лицо, и перекошенное выражение ужаса, боли и какого-то мрачного, горького смирения сменяется идеальной красотой.

— Вот она — твоя новая личность. Ты должна была получить её гораздо раньше.

Её веки устало полуприкрыты — Роман всегда считал это таким красивым, таким соблазнительным, — длинные даже без туши ресницы откидывают тень на её глаза. Она согласится на всё, что он ей предложит. Она пойдёт на любую его прихоть. Роман отходит от неё и снимает со стены маску с двумя выражениями: одна половина лица смеётся, вторая кривится в рыдании, два лица на одного человека — Двуликий Янус.

— Я надену её на маскарад, Цирцея, на котором убью Брюса Уэйна, — он произносит это спокойно и совершенно буднично. — А ты пойдёшь со мной и всегда будешь рядом.

Роман возвращается к ней, заглядывает в глаза и повторяет тихо и вкрадчиво:

— Всегда. Будешь. Рядом.

+3

17

Ее веки дрожат под пристальным пытливым взглядом, что обжигает ее из-под черных глазниц маски. Цирцея изо всех сил прячет свои глаза, пытаясь зацепиться хоть за что-то, лишь бы не видеть дьявольский огонь на дне карих радужек Романа Сиониса. Она смотрит мимо него – за плечо – вновь готовая разрыдаться и пасть перед ним на колени. Его взгляд Цирцея ощущает физически, он скользит по ее поплывшей изуродованной коже, такой липкий и вязкий, что не вызывает ничего, кроме страха и отвращения.

Она хочет выхватить маску из его рук и вновь прижать к своему лицу – припаять ее к коже, чтобы никто и никогда больше не смотрел на ее уродство, хочет оттолкнуть от себя Романа, снова вышвырнуть его из своей жизни и забыть, как страшный сон, хочет убежать обратно в свою темницу, где темнота поглотит ее и накроет черным саваном.

Но Цирцея продолжает стоять перед ним, не шелохнувшись, и в унижении терпеть хозяйские прикосновения – Роману нравится новая игрушка. Чем старше становятся мальчики, тем больше их развлекают сломанные куклы. Он больно впивается пальцами в ее израненное лицо, оставляя на податливых едва покрывшихся коркой ожогах вмятины. От каждого касания у Цирцеи замирает дыхание – и после она выдыхает едва теплый воздух обрывками, ее воспаленные губы дрожат.

Но Цирцея испытывает куда меньше боли, чем страха.

Человека перед собой она не знает, не узнает. Мужчина, так властно хватающий ее, выглядит как Роман, звучит как Роман, но это не он. Не тот, которого она втоптала в грязь, не тот, которого она бросила с протянутым сверкающим обручальным кольцом. Внутри него – пепельная выжженная равнина, в которой после стольких месяцев все еще полыхает пожар.

Цирцея не может отстраниться, не может выпутаться из его рук – ее парализует страх. Она как беспомощная дичь, а он – удав, раскрывший свою пасть, чтобы ее проглотить. Наконец, она встречается с ним взглядом и ее голые плечи покрываются гусиной кожей. Слишком близко. Слишком тесно. Роман давит на нее, отчего ее колени начинают дрожать, как и все тело. Она чувствует себя связанной по рукам и ногам, и эти веревки стирают в кровь ее лодыжки и запястья. Она не может пошевелиться – не стоит даже пытаться. Точно безжизненный манекен она стоит перед Романом, позволяя ему делать все, что хочется.

Если Роман узнает истинную причину ее ненависти к маскам, он усмехнется самой злобной из своих усмешек. А правда в том, что каждый раз заглядывая в прорези искусственного лица, Цирцея будто бы смотрит в зеркало. Однажды она примеряет его маску, прикладывает тонкий фарфор к коже и ужасается тому, как точно венецианский шут повторяет ее черты. Тогда Роман впервые кричит на нее – даже гипноз не может успокоить его гнев. Цирцея ранит свои руки, подбирая с пола осколки маски, но теперь осколки треснувшего кокона ее идеальной красоты ранят еще сильнее.

Роман сам надевает на ее омерзительное лицо новое – точеное, идеально гладкое. Он за всю жизнь не сделает ей больнее, чем в тот момент, когда холодный фарфор соприкасается с ее лицом. Он навсегда запирает ее уродство в клетке маски, чтобы никогда не смотреть на творение собственных рук. Пусть он толкает высокопарные речи об истинной сути масок – Цирцея примет это. Ее новое лицо, ее новая жизнь, ее новая роль.

По взгляду Романа становится ясно, что он знает – Цирцея подчинится всему, о чем он попросит. Он не оставит ей другого выбора.

- Да, Роман, - прошептала Цирцея, смиренно заглядывая в его по истине дьявольские глаза. – Я всегда буду рядом, - повторяет она не для него – для себя, чтобы раз и навсегда поставить точку.

Она не более чем аксессуар. Но теперь этого действительно должно быть достаточно.

+3

18

Он выбирает для неё открытое белое платье: вычурное, крикливое, почти вульгарное — идеальный наряд для маскарада. В нём она похожа на греческую богиню и заправскую шлюху одновременно — как иронично, Цирцея, не так ли? — в нём она похожа на саму себя, ту, которой была до получения своей новой фарфоровой личности. Огненные локоны идеально контрастируют с белым; длинный разрез оголяет ногу до самого бедра.

Романа Сиониса нет в списке приглашённых — сейчас он числится только в списках полицейского розыска, — и имя на приглашении принадлежит совершенно другому человеку. Но маски на этом балу всех уравняют. Двуликий Янус корчится в смехе и рыдании одновременно, он отражает сущность Романа даже сильнее, чем может казаться — что-то внутри него безвозвратно надорвано, сдвинуто с места, скинуто и разбито, как хрупкая шкатулка, внутри которой что-то предусмотрительно заперли; внутри него что-то беспокойно мечется из стороны в сторону, не может найти покоя и хохочет вперемешку с криком одновременно.

Ему кажется, что чем крепче он будет хвататься за Цирцею — за запястья, выкручивая руки, за шею, перекрывая дыхание, за волосы, наматывая на кулак, — тем спокойней ему будет становиться. Но былые чары его очаровательной ведьмы не действуют — теперь она просто привычка, не более, чем сувенир из прошлой жизни.

Платье сидит на ней идеально. Фарфоровое лицо смотрит с беспрекословной покорностью и манящей доступностью, поднимая внутри Романа волны самодовольства — именно он, хоть и под чужим именем, придёт на это мероприятие с самым красивым аксессуаром. Цирцея — идеальная статусная игрушка.

«Вечер мрачной обманчивости, — вещает надпись на приглашении. — Оставь своё настоящее лицо позади.» О, Роман оставил, давно оставил, с той лишь поправкой, что его новое лицо стало поистине настоящим. Поместье Уэйнов, пятница шестого июня; чёрный автомобиль, не наводящий на подозрения, доставляет Романа и его «плюс один» к порогу огромного дома. Он хорошо его помнит — ещё ребёнком бывал здесь так часто, что от одного вида непроизвольно кривятся губы — прямо как у левой половины лица его карнавальной маски.

Он ощущает, как взгляды приковываются к ней, стоит только переступить порог; здесь много женщин в открытых и откровенно непристойных платьях — зачем мелочиться, если лица скрыты и можно как угодно проявлять себя? — но Роман вновь и вновь замечает, как блестящие глаза сквозь прорези разномастных масок следят именно за Цирцеей. Её движения, белая оголённая кожа и зачаровывающая притягательность срабатывают одинаково на всех мужчин — даже если Роман прилюдно снимет с неё маску, никто из них не откажется от желания её трахнуть. Да, с этим ничего не поделаешь: мужчина есть животное.

Мимо них проходят гости в костюмах тигров, арлекинов и персонажей классических фильмов ужасов; у кого на что хватило фантазии — встречаются даже меховые звериные хвосты и платья с имитацией чешуи рыб. В воздухе ощущается нега и лёгкий аромат вседозволенности, покажи мне свою маску — и я скажу, какое у тебя лицо. Томные вздохи, хитрые прищуры из-под длинных накладных ресниц, игристое вино в бокалах — это походит на мрачную иронию над всеми светскими приёмами разом; гости узнаваемы, но все притворяются, что никого не узнают — и подыгрывают, называя друг друга чужими именами.

Роман берёт с подноса два бокала, у него самая красивая женщина в компании и пистолет под пиджаком, он внимательно смотрит по сторонам, выискивая того, за кем пришёл на этот вечер. Позволяя себе задерживать взгляд время от времени лишь только на всюду сопровождающей его Цирцее.

— Я даже боюсь представить, — мягким голосом говорит он, протягивая ей один из бокалов, — до чего тебе не по себе в окружении этих говорящих масок. Напоминает ожившие и не самые удачные экспонаты моей коллекции, правда?

Он усмехается, произносит каждое слово так, будто это один из их обычных разговоров из прошлой жизни — обмен взглядами, улыбки украдкой, тихий шёпот в окружении чужих ушей.

Роман не видит Брюса Уэйна — пока что не видит, но он не сможет не появиться на собственном же мероприятии (не то, чтобы с ним такого не случалось, впрочем). В любом случае, пока что рано — нужно дать настояться этому прогорклому густому болоту; очень примечательно, что этот маскарад со звериными лицами включает в себя меньше фальши и притворства, чем обычные приёмы.

— Или ты хочешь, может, мартини? — Роман смотрит на нетронутое вино в её бокале. — Или что-то покрепче, Цирцея, м?

+3

19

Она хочет выпить – настолько сильно, что ее пальцы сжимают края стеклянного бокала слишком крепко. Еще немного – и стекло треснет так же, как ее прежнее лицо, от которого осталась только тень. На кончиках пальцев она чувствует неприятное покалывание, руки начинают подрагивать в нервном треморе – ей бы поставить бокал на стол, но Цирцея так в него цепляется, что вырвать не выйдет. Она очень хочет выпить, но больше, чем выпить, она хочет никогда больше не снимать фарфоровую маску, неприятно липнущую к ее израненной коже – все еще больно, все еще пылает и саднит.

Ее молчаливая покорность сводит Романа с ума – под маской Двуликого Януса он по-настоящему, искренне ликует. Может быть, его настоящее лицо в тот момент больше походит на радостный оскал Януса, чем кусок застывшей глины, его имитирующий.

Рискуя разозлить Романа, Цирцея не отвечает на его провокацию, она молча облокачивается на резную колонну и смотрит на бокал, в котором плещется игристое вино. В окружении масок ей становится действительно не по себе, но не потому что они напоминают ей ту жуткую комнату с коллекцией Сиониса, нет. Она начинает понимать, о чем говорит Роман: стоит только надеть маску, как твое истинное лицо вылезает наружу. Эти лица столь уродливы, столь отвратительны, что ее тошнит.

Здесь и сейчас можно творить все, что заблагорассудится – и после сказать «это был не я».

Когда она убирает волосы, мужские взгляды неприкрыто лижут ее обнаженную спину. Платье струится по ее лопаткам вниз, оголяя кожу до той самой ложбинки, вид которой заставляет мужчин сжимать в напряжении руки и шумно дышать через нос – подобно разъяренному быку перед умелым тореадором. Женщины в окружении этих мужчин яростно кусают губы и дергают своих мужей за рукава, пытаясь отвлечь их внимание на себя – единственное, что у них остается – это голос, никакой магии, никакой власти, только беспомощный разгневанный голос.

Если раньше Цирцея наслаждалась этими жадными похотливыми взглядами, то теперь она испытывает отвращение. Липкий холод скользит по ее спине, заставляя вздрагивать и трепетать от ощущения грязи – она грязная, она испорченная, она сломанная – и человек, что ее сломал, сейчас смотрит на нее с победой в черных глазницах половинчатой маски.

- Спасибо, не стоит, - шепотом отвечает она. – Я не хочу пить.

Она знает, что при желании Роман заставит ее снять маску и показать лицо. Знает, что она подчинится, стоит только приказать – на ее руках невидимые кандалы, талантливый кузнец создал их из страха. Она сама себе не верит: куда улетучилась ее уверенность, ее власть над положением, почему она так покорно отдается Роману, стелется перед ним и подчиняется? Она никогда не была такой жалкой, как сейчас. Фальшивая полуулыбка ее маски скрывает отчаяние ее настоящего лица – того, что создал Роман Сионис.

Цирцея видит, как ее спутник обводит хищным взглядом гостей маскарада, в нетерпеливом ожидании цепляясь за костюмы, силуэты, черты едва оголенных лиц – он ищет Брюса Уэйна, жертву на сегодняшний вечер.

- Что если он не придет?

В голосе Цирцеи больше надежды, чем интереса. Она не хочет участвовать в этом представлении даже в роли статичного манекена – декорации, которую Роман принес с собой, чтобы в очередной раз показать своей женщине, насколько его новое лицо страшнее прежнего.

Прежде она никогда не интересовалась Брюсом Уэйном, как представителем мужской части планеты – разве что как спонсором. Он славится своими случайными связями с красивыми женщинами, все знают, что он ведет праздный образ жизни, кажется обаятельным мерзавцем, который иногда устраивает благотворительные вечера – для поддержания имиджа. Кроме невероятного количества денег, он ничем не отличается от тысяч других мужчин. Его жизнь не ценнее других, но Цирцея точно не пылает желанием участвовать в его убийстве.

Сказать об этом Роману значит вызвать шквал издевок и насмешек, он схватит ее за локоть и заставит смотреть, как Уэйн захлебывается в предсмертной агонии, толкнет ее на его хладный труп, заставит искупаться в его крови.

Ее белое платье станет красным. Ее желания больше не имеют значения, она просто боится уйти с маскарада, покрытой пятнами крови знаменитого готэмского миллиардера.

+2

20

Ложь пенится в её словах, как игристое вино в горлышке неаккуратно откупоренной бутылки; Роман слышит её выдающее шипение и звон натянутой, нереалистичной фальши. Цирцея хочет выпить так сильно, что это невозможно скрыть — сильнее только её страх перед необходимостью хотя бы на один сантиметр сдвинуть маску. О, она прикипела к своему новому лицу — настолько сильно, что оно уже успело к ней приплавиться.

Роман лишь ухмыляется под искривлёнными губами Двуликого Януса и подходит к ней ближе — чувствует, как она напрягается от этого, как на долю секунды сбивается её дыхание. Десятки похотливых взглядов скользят по ней и видят только красивую оболочку, даже не представляя, насколько в действительности она пуста: там ничего не осталось кроме страха и сожалений. Прямо сейчас Роман может сорвать с неё маску и смотреть на то, как дрожат её изуродованные губы и как наполняются слезами умоляющие глаза — картина стоит перед глазами так чётко, что у него самого едва не перехватывает дыхание.

Она может видеть его улыбку, когда он приподнимает собственную маску, чтобы опустошить свой бокал — никто не обращает внимание на мелькнувшее в толпе лицо ныне разыскиваемого преступника. Охлаждённое вино сладко на вкус, идеально оттеняет этот карнавал лжи и спрятанных за масками лиц. Зря ты отказалась, Цирцея, — для тебя в самый раз.

— Он придёт, — бесцветно отвечает Роман, ставя пустой бокал на поднос проходящего мимо официанта и забирая из пальцев Цирцеи полный. — Я не собираюсь ждать следующей возможности всадить ему пулю в сердце.

Ничьё внимание не привлекают небрежно брошенные им слова, всем плевать: этим вечером можно говорить и делать всё, что захочется — всё равно за масками не видно. Цирцея так напряжена, что даже черты её маски кажутся беспокойными; Роман касается ладонью её спины — гладкая кожа кажется совсем бархатной под пальцами, — и тише говорит ей на ухо:

— А если он не придёт, — в голосе ощущается сдавленная злость, — то мы с тобой никуда отсюда не уйдём, покуда моё дело не будет сделано. И если понадобится, Цирцея, я даже готов тебя отправить на его поиски.

Слова цедятся сквозь зубы с нескрываемой ненавистью; жажда смерти Брюса Уэйна пропитала Романа насквозь — и он не успокоится, пока её не удовлетворит. В интонациях Цирцеи что-то кажется настолько странным, настолько непривычным, что Роман скользит по ней взглядом почти вопросительно. Что такое, Цирцея, какое тебе дело до его смерти?

— Ты никогда не была из тех, кто слишком высоко ценит чужие жизни, — его рука, огладив её по спине, по-хозяйски размещается чуть ниже талии — в допустимой приличиями грани. — Только не говори мне, что тебе будет жаль этот смазливый мешок с деньгами. Или ты присматривала его в качестве своей новой цели?

Романа бы не удивило — её уровень: и деньги, и статус, и громкое имя, которое обеспечит безбедную жизнь на том уровне, к которому Цирцея всегда стремилась. Если у неё и были такие надежды, то должны были разбиться вместе с её лицом.

— Я его ненавижу, Цирцея, — голос стихает до напряжённого шёпота. Роман отпивает из бокала, забранного у Цирцеи. — Ты даже не представляешь, как сильно я его ненавижу.

Что-то в его словах отдаёт слегка подрагивающим отчаянием, Роман почти физически ощущает острые надломы внутри себя, которые скребут и царапают до крови изнутри; Цирцея больше не может сглаживать то, что сама же и заострила, — значит, что-то другое должно ему помочь. Роман видит в предстоящем покушении что-то сродни освобождению: как только он сделает это, как только он закончит с тем, что так долго его терзает, — шторм внутри снова должен будет стихнуть.

И, чёрт подери, он просто получит от этого убийства удовольствие.

Он впивается взглядом в каждую маску, пытаясь рассмотреть, кто под ней скрывается; дворецкий Уэйна без тени смущения ставит гостей в неловкое положение, обращаясь к ним настоящими именами: иногда угадывает, иногда нет, — возможно, намеренно подыгрывая этому фарсу, как и все остальные гости. Роман запоминает эти имена и звериные морды, которым они принадлежат.

— Вон он, — резко говорит он, отпуская Цирцею и как будто окончательно теряя к ней интерес. Брюс Уэйн в маске на половину лица и особо не скрывается, как и положено организатору этого вечера.

Дело остаётся за малым.

— Я должен буду подобраться к нему ближе. Как бы мне ни хотелось сделать из этого шоу, Цирцея, — Роман допивает вино до дна, — но стрелять в него в центре этого зала я не собираюсь.

+2

21

Прикосновения Романа заставляют каждую клеточку ее тела сжаться в болезненной судороге. Ее пальцы впиваются в края бокала и Роману приходится делать усилие, чтобы забрать его себе – Цирцея напряжена и натянута как струна, готовая в любой момент лопнуть. Бокал за бокалом Роман празднует победу – как прошлую над Цирцеей, так и грядущую – над Брюсом Уэйном. Он пьет и улыбается, его губы растянуты в хищном оскале пострашнее причудливых звериных масок, что то и дело мелькают в толпе. Ситуация пьянит его сильнее игристого вина, исходящего маленькими пузырьками за тонким стеклом бокала.

Его холодные руки властно касаются ее обнаженной спины, спускаясь все ниже и ниже, оставляя на коже дорожку из мурашек, Цирцея вынужденно прижимается к нему – ей управляет страх. Никто не знает, на что еще способен Роман, но Цирцея точно уверена, что токсичный крем, стирающий лица – это не предел возможностей его испепеленного сознания. Со стороны они выглядят вполне счастливой парой, которую не беспокоят нормы приличия и косые взгляды, и никто даже не догадывается, насколько невыносимо Цирцее находиться рядом с человеком в маске Двуликого Януса.

Единственное, за что она благодарит Романа, - он не заставит ее стрелять. Самую грязную работу он сделает сам, но не из жалости к спутнице, а из желания отомстить своими собственными руками, в буквальном смысле погрузить эти руки по локоть во внутренности миллиардера. Жаль, что от этого «благородства» в Цирцее не убавляется ни страха, ни ненависти.

«Я его ненавижу, Цирцея».

- Неужели даже сильнее, чем меня? – шепчет она приглушенно, поднимет на него взгляд – искусственные ресницы бьются о прорези маски, заставляя чаще моргать. – Ты уверен, что хочешь именно этого? – она не пытается его отговорить, это чревато последствиями и не имеет смысла. Цирцея достаточно умна, чтобы принять новые правила игры, и достаточно беспомощна, чтобы в точности следовать указаниям. Ей просто необходимо убедиться, что Роман отдает себе отчет в собственных действиях – он ничем не смоет с рук публичное покушение и наверняка не выйдет с маскарада свободным человеком. И может, Цирцее стоит помочь ему в убийстве, чтобы после защитить себя от него и навсегда запереть за решеткой.

Брюс Уэйн объявляется на собственном вечере со значительным опозданием, с гостями он разговаривает надрывно – не может отдышаться, пусть и пытается скрыть. Где же вы пропадали, мистер Уэйн? Так спешили на бал, что забыли уложить волосы? Или хотя бы протереть поблескивающее лицо – будто бы только из спортзала? Всем вокруг плевать; пока на подносах официантов есть алкоголь, на блюдах – изысканная еда, а в карманах хозяина вечера хрустят купюры, Брюс Уэйн для них эталон красоты, обаяния и стиля.

И вот уже Роман теряет к ней интерес – его вниманием завладевает звезда этой вечеринки, его цель, вместо которой Сионис видит исключительно мишень. Будь он глупее, выстрелил прямо здесь, прямо сейчас – на глазах у всех. Но Роман-наивный-глупец умер вместе с собственной корпорацией, на этом балу под маской скрывается совершенно другой человек, расчетливый, хоть и немного безумный.

Цирцея придерживает Романа за локоть и кивает в сторону спутника Уэйна. Далеко не интеллигентный мужчина в костюме то ли облезлого льва, то ли обезьяны не отходит ни на шаг от хозяина вечеринки – и Цирцея может разобрать в общем шуме его имя.

Харви Буллок не отличается ни честью, ни достоинством. Даже на фоне грязного сборища животных всех мастей он куда большее животное, чем кто-либо еще – по своей природе, не по дешевому безвкусному костюму, в который сейчас облачен. Он без стеснения трогает за выступающие части проходящих мимо официанток, отпускает сальные шуточки и пьет так много, что удивляет, как он до сих пор стоит на ногах. Но даже так он не отходит от Уэйна ни на шаг. Неужели кто-то все-таки слил информацию о готовящемся покушении?

- Я займусь им, - Цирцея берет из рук Романа пустой бокал и направляется к детективу, в шаге остановившись и оглянувшись назад, - а ты делай то, что должен.

Буллок расправляет плечи – расправил бы хвост, нарядившись павлином, но увы. Он видит, что женщина, чье платье он потихоньку весь вечер снимает в своих фантазиях, направляется к нему, соблазнительно покачивая бедрами и бесцветно улыбаясь напомаженными губами своей маски.

- Не поухаживаете за дамой? – голосом она улыбается, но глаза Цирцеи холоднее арктических льдов. – Кажется, в этом зале нет ни одного джентльмена, который бы заметил, что женщина стоит с пустым бокалом и скучает без приятной компании.

Есть. Рыбка надежно цепляется на крючок.

+2

22

— Что я только к тебе не испытывал, Цирцея, — цедит Роман и ставит опустошённый бокал на поднос с другими так резко, что стеклянный звон разлетается по залу, — но ненависти там не было.

Она бы хотела. О, чёрт возьми, — да, она бы хотела, чтобы Роман её ненавидел. Он скользит по ней взглядом, снисходительным и почти надменным: он никогда не испытывал к ней ненависти. Была ядовитая злость и немного ярости, были горечь и сожаления, но ничего, что могло бы сравниться по силе эмоций с ненавистью — для этого не осталось места. Да, она бы хотела. Ненависть бы столь многое для неё объяснила, ненависть бы даже польстила ей — такое сильное, всепоглощающее, разрушительное чувство, почти как любовь.

— А его я ненавижу даже сильнее, чем ты меня.

Роман неотрывно следит взглядом за Брюсом Уэйном: он ходит между гостей, перекидывается с ними короткими бессмысленными репликами, заканчивает формальные разговоры так же быстро и непринуждённо, как и начинает. Чёртов идиот, он даже не подозревает, что ждёт его этим вечером, такой беспечный и самоуверенный — о, недолго осталось.

— Конечно, я хочу этого, — он не смотрит на неё, бросая ответ в пустоту почти с раздражением. — Это единственное, чего я сейчас хочу, Цирцея.

Смерть Брюса Уэйна сидит в голове навязчивой мыслью и не даёт покоя; она видится Роману светом в чёрных и непроглядных топях собственного сознания, и нужно только протянуть руку и ухватить его — и тогда станет спокойней, тогда вязкая, душащая темнота развеется. Всего лишь одна смерть — и он достигнет желаемого. Зудящая внутри ненависть подстёгивает схватиться за пистолет прямо сейчас.

Цирцея заставляет его перевести внимание. Взгляд Романа, устремлённый строго на Брюса Уэйна, как лазерный прицел, наконец-то замечает его неброскую свиту — кончено, такой человек не будет щеголять в толпе без присмотра. Буллок. Роман кривится под маской и смотрит по сторонам: где-то здесь должен быть и Гордон; полиции было бы на руку, произойди покушение прямо сейчас — разыскиваемый преступник сам пришёл в когтистые звериные лапы, да ещё и с поличным.

Инициатива Цирцеи удивляет, особенно поначалу — зачем ей, такой сомневающейся и напряжённой, помогать в этом деле? Роман встречается с ней взглядом, его глаза прищурены и подозрительны, если она что-то задумала, то в них явно читается короткое предостережение «только попробуй».

Но правда есть правдой — ни у одной другой бы не получилось с отвлечением внимания лучше. Костюмированный коп теперь ничего дальше вырезов платья Цирцеи не видит: Роман наблюдает со стороны, кривя губы под маской в холодной ухмылке — ему совершенно не импонирует мысль, что кто-то будет пытаться распускать руки и трогать то, что принадлежит ему. Но терять время — глупое решение, и Роман отводит взгляд, возвращаясь к настоящему объекту своего интереса: ему нужно увести отсюда Брюса Уэйна, пока приставленный к нему Буллок истекает слюной и похотью.

План выстраивается в голове Романа быстро, и вот уже один из праздных гостей лежит в коридоре с маской Двуликого Януса на лице, а Роман — с новой личностью, с новыми интонациями в голосе и поддельным тембром — как неосмотрительно со стороны дворецкого было вслух узнавать гостей маскарада. На Брюса Уэйна Роман смотрит сквозь прорези морды енота и притворяется мистером Стивенсоном — Брюс демонстрирует мастерство узнавания и называет его этим именем уже спустя пару минут; губы Романа складываются в довольную ухмылку.

Ему плевать на бессмысленные разговоры, на оранжерею поместья и на чёртовы орхидеи — кому вообще придёт в голову показывать свои орхидеи посреди маскарада? — но Брюс Уэйн на удивление быстро соглашается на эту беседу и экскурсию. В оранжерее пусто — только десятки цветов и жаркий влажный воздух; никто не заглянет в столь отдалённый закоулок поместья просто так, никто не пройдёт мимо — даже звук выстрела не будет услышан в главном зале.

Роман достаёт пистолет из-под пиджака. Он не чувствует волнения, не ощущает напряжения — его сердце бьётся так же ровно, как и всегда, и в голос не закрадываются следы дрожи. Он долго ждал этот момента — и сейчас ощущает лишь спокойствие и приятное предвкушение. Брюс долго не понимает, о чём он говорит: Роман высказывает всё, коротко и спокойно, — перед тем, как он убьёт Уэйна, он всё произнесёт вслух. Брюс должен понять, кто и за что его убивает. Должен прочувствовать свою смерть от самого начала и до самого конца.

Иначе не имело бы смысла.

Брюс узнаёт его, как только Роман срывает ненужную больше маску и представляется своим старым именем; пытается что-то сказать, смотрит лишь на пистолет в его вытянутой руке, но Роман не желает слышать — хватит уже этих пустых разговоров: выстрел должен быть куда информативней. Но гулкий звук, разлетевшийся по оранжерее, к выстрелу не имел отношения: пистолет с грохотом упал на пол, выбитый из руки неожиданным ударом.

Отпора Роман не ожидал. Такого — точно нет. Брюс встретил его слишком подготовленным, как будто ожидал — иначе откуда, чёрт подери, у вальяжного и расслабленного миллионера такие реакции и боевые навыки?!

Ненависть снова вскипает внутри — ещё сильнее, чем ранее; ощущение провала бьёт сильнее, чем внезапно сориентировавшийся Брюс Уэйн. Теперь, когда в руках нет пистолета, Роману хочется кинуться на него и разорвать на части, задушить и услышать звук треснувших позвонков. Ему хочется закончить начатое — но он слышит звуки приближающегося бега и понимает, что его план разорван в клочья и стёрт в порошок; и не остаётся ничего, кроме отступления.

Роман скидывает одну из вычурных каменных статуй на Брюса и бежит к выходу кратчайшим путём — он надеется, что Цирцея не решит задержаться подольше и не попадёт на допрос к проснувшимся копам. И если её не будет в машине, когда он добежит до неё, то оставаться и ждать он не будет.

+2

23

Наполняя бокал дамы игристым вином, Буллок чувствует себя героем-любовником бульварных романов. Он уже представляет себя рядом с таинственной незнакомкой тем же вечером в номере мотеля, где они сорвут с лиц маски - если, конечно, он не сможет заставить ее сделать это раньше.

Детектив - или кто он там? - заметно раздражается, получая отказ каждый раз, когда он просит женщину раскрыть свою личность. Он называет имена, пытаясь угадать, но ни разу не попадает в цель - бедный Буллок, Цирцея насмешливо надеется, что он мажет только в игре с интуицией. Сильнее распаляя его любопытство, она отворачивается к фуршетному столику. Буллок выкрикивает догадки, вне себя от желания сорвать со спутницы маску - и платье, наконец, убедиться, что она какая-то заурядная леди Дойл, и успокоиться - сперва, конечно, затащить в койку.

Ее голые плечи дрожат от сквозняка и волнения. Если Романа не посадят в тот же вечер, что он убьет Брюса Уэйна, Цирцее предстоит находиться подле Черной Маски до конца своих дней - и этот конец наступит ровно тогда, когда Сионису захочется. Поэтому она сейчас она молчит, не пытаясь выдать полиции его планы. Она послушно выполняет ту работу, для которой по словам Романа годится - соблазняет мужчину.

Цирцея уводит Харви все дальше от Брюса Уэйна, она не собирается отпускать его, пока не удостоверится, что хозяин вечера растворился в толпе подвыпивших гостей - и только тогда выдыхает. Ей кажется, что обжигающий взгляд Романа больше не лижет ей спину - и большего облегчения она не испытывала даже когда его рука поставила подпись в ее контракте. Но вместо него - теперь липкие и склизкие лапы Буллока, уже по-хозяйски хватающий Цирцею за талию, привлекая к себе - она терпит, пытаясь зацепиться блуждающим взглядом за Романа.

Только вот его нигде нет. “Уже началось”, - думает про себя Цирцея на мгновение забывая о сопровождении. “Пора уходить”.

Буллок продолжает пить, расправляясь с последними остатками совести и оков, сдерживающих его животные инстинкты. Бокал за бокалом шампанское исчезает с подносов официантов, вселяя в полицейского уверенность в том, что Цирцея хочет провести весь вечер - да и всю жизнь - в его компании. Где-то в его голове раздается щелчок - триггер, который срывает и без того ненадежные тормоза - и он хватает уплывающую в толпу женщину за запястье.

Дальнейшее для Цирцеи окутано вязким густым туманом. Буллок царапает ей щеку, когда хватает за край маски. Она не успевает остановить его ни словами, что умоляют его не трогать маску, ни руками, которыми она цепляется в его ладонь, пытаясь разжать крепкую хватку на хрупком фарфоре. Кажется, на секунду весь зал погружается в гробовую тишину, будто бы сотни голосов разом замолкают, а две сотни глаз устремляются точно на нее. Полицейский смотрит на Цирцею в пьяном недоумении, во взгляде стремительно зарождается страх, что столь же стремительно тухнет и сменяется озарением.

- Я понял! Ты носишь две маски!

- Разве не все так делают? - беспомощно и потерянно отвечает она и все же растворяется в толпе, что на самом деле не бросила на нее даже взгляда.

Дверь дамской комнаты закрывается с хлопком, и со скрежетом - запирается. В месте, где Цирцея хотела побыть в одиночестве, ее встречает гигантское зеркало, висящее над раковиной и ей невольно приходится взглянуть на то, что от нее осталось. Слезы разъедают плотный слой пудры, которая едва прячет под собой куски ее расплавленной кожи. Цирцея плачет - не от боли, не от страха, а он горечи своего положения. Рухнула не только ее карьера и положение - рухнула она сама, переломилась как сухая ветка под тяжелым ботинком.

Он заставил ее не только выглядеть уродом, но и чувствовать свое уродство каждой клеточкой тела. Он растоптал ее, и оставил ползать у своих ног, чтобы наслаждаться триумфом. Цирцея никогда не была настолько жалкой - он превратил ее в подобие человека, в послушную куколку с искусственным лицом, потому что знал, что такой ей некуда пойти.

“Гори в аду, Роман. Гори в аду”.

+2

24

Позади со звуком глухого падения статуи рушатся все его планы и столь долго вынашиваемая месть; плита с изображением чьей-то музы или богини — так иронично похожая на надгробную — обрушивается прямиком на Брюса Уэйна и в своё утешение Роман надеется, что она хотя бы переломала ему пару костей — или в крайнем случае наделала ушибов. Отполированный мраморный пол под его ногами блестит и переливается, отражая свет десятков ламп; где-то позади вот-вот раздадутся шаги спешащих за ним преследователей — полиция попытается не упустить момент.

Маска енота на лице кажется жаркой и неудобной; в памяти у Романа скребётся острыми коготками хищное и настырное животное — его зубы по прежнему впиваются в его кожу и плоть, с того самого дня из детства более десяти лет прошло, а ему всё ещё кажется, что тот енот всё-таки был бешеным, но болезнь отравила вместо тела что-то другое. В подкорке зудит злоба и ярость от неудачи — белая пелена перед глазами превращает будущее в неясную белёсую вереницу рваных картин и непонятных сцен.

Роман стягивает маску, выбежав на улицу — гости маскарада расходились перед ним, не понимая, что происходит, — и делает глубокий вдох. Воздух тёплый и спёртый, безветренная июньская ночь, где-то в горле сбивается в вязкий ком и застревает, почти полностью перекрывая дыхание. Роман на долю секунды понимает, что ему нечем дышать — он не знает, что ему делать дальше.

Чёрный автомобиль ждёт на обговорённом месте, Роман открывает дверь с водительской стороны, а не пассажирской, и заставляет водителя выйти — на нём маска рептилии, серая, скользкая, — и приказывает ему идти в поместье.

— Найди её до того, как это сделает полиция, — он цедит сквозь зубы, голос подрагивает от злости. — И приведи её обратно — силой, если будет сопротивляться.

Цирцея не будет — он знает это, но не может не перестраховаться; для неё же самой надеется, что она не играла в дурочку и постаралась уйти, как только Роман с Уэйном исчезли из главного зала.

«А может, это она», — отражается в его мыслях насторожённым сиплым шёпотом. Роман кривит губы и заводит машину, всего несколько секунд — и он уже мчится подальше от этого поместья, в зеркалах заднего вида совсем не видно преследования. «А может, это она, — повторяет неуёмный шёпот где-то у него в голове, — и по её вине ты сегодня не смог».

Роман трясёт головой, отмахивается от этих мыслей — не имеет значения. Цирцея никак не успела бы предупредить Брюса Уэйна и помешать Роману сделать то, к чему он так самозабвенно стремился — она не смогла бы, даже если того хотела.

Он намеренно едет длинной дорогой, стараясь спутать след и затеряться в трафике; в полиции уже знают, кто скрывался под маской и кого стоит искать, но они понятия не имеют, где именно. Роман то и дело смотрит назад — но никого следом не видит. Скорая и манёвренная тень постоянно уходит от его взгляда.

Больше не будет покушений, больше не будет наставленного пистолета в тихой оранжерее — эту одностороннюю битву Роман проиграл, и теперь остаётся только вступать в войну. Что-то трезвым и прямолинейным шёпотом подсказывает ему, что ей суждено быть короткой. Но Роману всё равно, как закончится его история, его не волнует, что будет в далёком "после" — главное завершить начатое, а дальше хоть огнём вспыхнуть, ну и пусть.

Он возвращается в склеп после полуночи, тихое радио в салоне гудит о какой-то далёкой и ненужной ерунде — по новостям не объявляют о покушении, всем плевать о мелкой неудачной истории, что началась сегодня в поместье Уэйна, так и не завершившись. Роман собирает своих людей и стылым, бесцветным голосом раздаёт хлёсткие команды: полиция рыщет по городу, как изголодавшаяся ищейка, хочет их найти. Найдёт, конечно, рано или поздно — найдёт, но до того времени — Роман надеется — он успеет завершить начатое.

Скорая и юркая тень, что уклонялась от взгляда всю дорогу от поместья до склепа, промелькнула на кладбище и исчезла, чтобы через время прийти не одной.

Могилы его родителей теперь уже пусты: обугленные тела перезахоронены, как ненужное тряпьё, а полезные гробы отныне используются иначе — в одном из них Роман хранит оружие, и теперь для него будет применение. Ему всё равно, какими методами теперь действовать, его не волнуют ни последствия, ни итоги — только момент, к которому всё сводится.

Водитель вернул Цирцею нескольким позже: она входит в склеп, как живая тень, белая и бледная, безликая отныне. Роман сам не знает, какова её роль в его же игре, она — как нить, как цепь, которая держит и не отпускает. И он для Цирцеи — тоже. Прочная нить. Сковывающая цепь. Эта привязь так впилась в её шею, что без неё она не сможет теперь пройти и шагу — упадёт на асфальт и задохнётся.

«А может, это она», — снова шепчет в её голове и он скалится собственным мыслям, срывая со стены помещённую на неё чёрную маску и надевая на своё лицо. В его мыслях и памяти прокручиваются чёрно-белой плёнкой все связанные с Цирцеей события — это она его сюда привела. Это её натянутая цепь, которую она накручивала на свою руку, тянула его по рыхлой дорожке из пепла и золы. Вот я и здесь, — думал Роман, — и ты со мной тоже.

Он разжимает кулак, в который сжалась его ладонь, и делает шаг к ней — в ту же секунду снаружи раздаётся чей-то предостерегающий крик и гулкие выстрелы. Это не полиция — было бы сразу понятно; это кто-то другой — и Роман мысленно шипит на самого себя, понимая, что просмотрел преследование. Кем бы ни был этот городской мститель, что завёлся на улицах Готэма, как канализационная крыса, но в поместье Уэйна у него были свои глаза.

Роман выхватывает пистолет, но направляется по-прежнему к Цирцее — присматривается к её взгляду, пытаясь рассмотреть в потухших глазах отголоски страха. Не перед тем мстителем, который появился на кладбище, нет, — перед ним, перед Чёрной Маской.

Он оттесняет её к стене, подальше от прочной запертой двери склепа, и смотрит в её глаза так пристально, что успевает увидеть в них и своё отражение, и отголоски всех её тлеющих чувств.

— Ты когда-то думала о том, Цирцея, — его голос приглушённый и хриплый, — что всё в итоге приведёт нас сюда?

Что-то ударяется о двери с другой стороны, Роман на секунду отворачивается от её лица и смотрит в ту сторону, мысленно рассчитывая, сколько времени незваному гостю понадобится, чтобы ворваться внутрь.

— Если бы ты тогда приняла моё предложение, вспомни, какую клятву тебе пришлось бы мне дать? — он берёт её за локоть, не грубо и не резко, и тянет на себя, отступая на шаг. — "Пока смерть не разлучит нас", я прав? Ну же, исправь меня, тебе такие вещи должны быть известней!

Роман притягивает её к себе резче, хватая поперёк талии и отступая вместе с ней к одному из гробов; там, где раньше лежал его отец, теперь лишь зияющая пустота и новая оббивка. Роман тянет Цирцею ещё ближе, поглаживает по щеке — её дыхание, кажется, едва лишь сбилось, то ли от страха, то ли от напряжения.

— И мне не нравится, как звучит. Зачем смерти разлучать, если даже она может быть совместной, правда? Ложись, — он подталкивает её к открытому гробу; выстрелы снаружи взрываются шумной очередью и резко стихают — Роман понимает, что времени не осталось.

Не желая терпеть медлительность Цирцеи, он сам кладёт её в гроб, для неё великоват — а для двоих достаточно.

+1

25

Когда на улице раздались выстрелы, она всем своим сердцем надеялась, что для Черной Маски настанет конец. Брюс Уэйн не погиб, план Романа трещал по швам – дело оставалось за полицией, на нее Цирцея возлагала большие надежды, которые превратились в пепел, когда в окно она увидела стремительно отъезжающий автомобиль. Она знала, что Роман вернется за ней – не сам, но о свободе ей более думать не придется.

У нее не было другого выбора – только подчиниться и последовать за человеком, который пришел отвести ее обратно к хозяину.

В склепе казалось холоднее, чем обычно, возможно, дело было в легком белом платье, не предназначенном для подобных мест, а может – в том, как Роман смотрел на нее, с ледяным лживым спокойствием, не моргая, как удав смотрит на брошенного в его террариум беззащитного кролика. Ее плечи покрылись гусиной кожей, когда пальцы Сиониса сжались на ее локте. Его руки обтянуты кожаными перчатками, не пропускающими холод его прикосновений, но взгляд – и слова – буквально сочились тем, что вновь заставило Цирцею дрожать.

«Пока смерть не разлучит нас», - до звона в ушах и эха в голове.

Цирцея не ответила ему – Роману это и не требовалось. Он ловил реакцию в ее глазах – и она не заставила себя ждать. Он упивался ее страхом, ее дрожью, ее слабостью перед ним, как когда-то она упивалась его управляемостью. Они обменялись ролями, и теперь в роли послушной марионетки, у которой вместо нитей – прочные цепи, она, ведьма, заколдовавшая по глупой ошибке и недальновидности самого жуткого человека в своей жизни.

Оказаться в гробу Цирцея мечтала с того самого момента, как ее кожа кусками начала отслаиваться от черепа. Первой мыслью, которая посетила ее при взгляде на свое отражение, была «Я хочу умереть». Малодушное желание покончить с собой отдавалось покалыванием на кончиках пальцев и дрожью в руках – было страшно. Она мельком бросала взгляд на нож для масла, сидя за одним столом с Романом во время их ужина – перед балом – и ее пальцы сжимались в кулаки. Сперва она хотела полоснуть этим ножом по своим запястьям – на затупленное лезвие пришлось бы давить с большой силой, но потом ей пришло в голову, что шея Романа подойдет куда лучше.

Она представила, как по лезвию, вонзенному прямо в его сонную артерию, обильно потечет его кровь. Этого было достаточно, чтобы отказаться от желания навсегда уснуть в тесном гробу.

И вот она здесь. Вместе с ним, с человеком, о смерти которого она мечтает сильнее, чем когда-либо мечтала о карьере модели.

Она знала, что с его стороны это не было проявлением заботы или попыткой спасти от облавы или, ха-ха, любовью – нет, лишь нежелание расставаться со своей собственностью, вещью, которую, пожалуй, он при желании забрал бы и в могилу. Цирцея не жила в розовых мечтах, не строила воздушных замков и даже не допускала, что сможет все изменить. «Он исправится», - говорят женщины, готовые страдать до конца своих дней в попытке оправдать свою слабость. Нет, Роман не исправится. И она никогда больше не станет для него чем-то большим, чем вещью, которую он скорее сломает, чем позволит уйти.

Единственный шанс для Цирцеи освободиться – это заключение Романа под стражу. А еще лучше – смерть, окончательная и бесповоротная, желательно еще и крайне мучительная. Цирцея смотрела в черные глазницы черепа и мечтала залить в них тот же самый токсичный крем, что превратил ее из звезды готэмских билбордов в звезду цирка уродов.

Она не раз задавалась вопросом, что изменилось бы в ее жизни, скажи она тогда «да». И сейчас, глядя на то, во что превратился Роман, она точно могла сказать: ничего.

Она его не любила – возможно даже никогда, но уж точно не теперь. Теперь в ней осталась только немая горькая ненависть, которая душит сильнее любой цепи.

+1


Вы здесь » DC: dark century » Игра » you're free to leave me


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2020 «QuadroSystems» LLC