Dark Century — тематический форум, представляющий свободную игровую площадку по комиксам DC. Любые персонажи, когда-либо появлявшиеся на страницах выпусков; любые сюжеты, вдохновлённые вселенной; любые идеи, дополняющие и развивающие мир DC, — единственными ограничениями и рамками выступают лишь канон и атмосфера комиксов. Здесь нет общего временного отрезка и единого для всех сценария: каждый игрок волен привносить свои идеи и играть свою историю.
17/09/2020: На форуме запущен упрощённый приём для всех персонажей, который продлится до 17 октября включительно.

09/09/2020: Объявляем период тотального перевоплощения! Помимо визуальной части, вы можете наблюдать первые ростки организационных изменений: обновлён и дополнен гайд форума, а также переделан и частично упрощён шаблон анкеты для новых игроков!

DC: dark century

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » DC: dark century » Архив незавершённых эпизодов » i love the way you lie


i love the way you lie

Сообщений 1 страница 14 из 14

1

I LOVE THE WAY YOU LIE So maybe I'm a masochist
I try to run but I don't wanna ever leave
Till the walls are going up
In smoke with all our memories
http://i.yapx.ru/GA5fr.png
Joker & Harley Quinn & Jonathan Crane

Пламенная ссора двух безумцев перемешала все карты в колоде криминального Готэма. Джокер разбит, лишён банды и в очередной раз направлен на принудительное лечение в Аркхэм, пока Харли наслаждается свободной и независимой жизнью в качестве полноценного босса его бывших людей. Казалось бы, для неё всё, наконец, начинает налаживаться... но, сколько бы арлекина себя не обманывала, клоун всегда имел, имеет и будет иметь скрытые рычаги давления на неё. Те, что очень быстро позволят восстановить прежний порядок вещей и должным образом напомнить, кому в этой истории уготовано смеяться последним.

Отредактировано Harley Quinn (2020-02-14 00:05:34)

+2

2

Черный фургон, покрытый толстым слоем ржавого налета, на большой скорости мчался по ночному Готэму, сопровождая свое присутствие громким ревом двигателя и черной дымкой из под передних колес. Автомобиль, словно демон, мощно работая крыльями, летел по трассе мегаполиса всячески нарушая правила дорожного движения и скоростной режим. Четырехколесный зловещий “дьявол”, под управлением не менее зловещего наездника, скрипя конструкцией, быстро маневрировал между проезжавшими рядом автомобилями, частенько вылетая на встречную полосу.

Вырвавшись из города, фургон, марки Шевроле Ван 1990 года, столкнулся взглядом с проезжавшим навстречу полицейским седаном. Непрезентабельный вид автомобиля и агрессивное вождение заставили копа вдавить педаль тормоза в пол, быстро вывернув руль, и включить сирену, которая в миг завизжала на всю округу. Погоня. Только третье предупреждение офицера, раздавшееся через громкоговоритель, заставило водителя фургона сбавить скорость и свернуть к обочине. Когда минивэн, наконец, остановился, полицейский автомобиль встал позади, окидывая местность вокруг красно-синим светом от мигалок.

Мужчина средних лет с уставшими глазами вышел из полицейского форда и, положив ладонь на кобуру, двинулся к водительскому окну фургона. Морщась от паров, что развивались из выхлопной трубы задержанного автомобиля, офицер, нахмурившись, попутно осматривал фургон. Номеров не было, по крайней мере сзади, задние фары разбиты, а на заднем крыле еле заметная вмятина. Поравнявшись с водительским окном, офицер устало произнес:

- Лейтенант Росс. Вы в курсе, что у вас разбиты задние фары и отсутствуют номера сзади? - лейтенант осматривал кабину и пытался рассмотреть водителя, но было темно. - Кроме того, вы нарушили скоростной… - раздавшийся стук внутри кузова фургона и женские крики о помощи прервали его. - Что в… - рука в фиолетовой перчатке, обтянутая рукавом потертого темно-фиолетового пальто, совершила резкий выпад вперед, вонзив нож в шею офицера. Лезвие мелькнуло на секунду, отражая свет мигалок притаившегося сзади полицейского форда, а затем вошло по рукоять в шею лейтенанта Росса. Полицейский громко захрипел, ухватившись рукой за торчащую рукоять ножа. Былую усталость в его глазах сменил дикий страх, его ноги подкосились и теперь он разглядел лицо водителя, склонившегося немного в его сторону. Росс начал сползать вниз, прильнув к двери фургона и рисуя своей кровью огромную полосу на металлической поверхности. Из кабины раздался издевательский смех, а затем двигатель фургона забухчал громче и автомобиль двинулся вперед.

Нью-Йорк. Бронкс.

Шерон, как обычно, поздно вечером возвращалась домой, медленно перебирая ногами. Превозмогая усталость, женщина направлялась домой, чтобы переодеться, а затем снова отправиться трудиться за гроши на другую работу. Она была вынуждена работать на трех работах, чтобы оплачивать обучение своей горячо любимой доченьки, которая прилежно училась в Нью Хэмптенской школе-интернате. Обучение стоило большую сумму денег, но Шерон решила, что даст своей дочери образование и сделает все, что в ее силах, чтобы Кэти, - так звали девочку, - не пошла по стопам своей безамбициозной старшей сестры. Кэти была единственной дочерью для своей мамы и только она имела для нее значение, затмевая собой старшую сестрицу, которая была давно мертва в глазах Шерон. Старшая была потеряна уже в момент рождения - она была нежеланным ребенком, последствием запретной любви, неудачной попыткой… первым блином, который вышел комом. Харлин, - старшая дочь Шерон, - сделала выбор связанный с психиатрией, который не вызвал у женщины никакого восторга. Шерон считала, что будущее ее ребенка строится на гимнастике, но никак не на этой сомнительного рода научной области. У женщины не укладывалась в голове мысль о том, что ее дочь променяла потенциал в спортивной дисциплине на эту бесполезную и не денежную нишу. Харлин решила бросить все ей наперекор, Шерон была уверена в этом.

По пути домой, миссис Квинзел рассчитывала в голове расходы на текущий месяц и думала о том, как скучает по Кэти. Шерон более месяца не видела свою дочь, поэтому желание заключить свою малышку в объятия переполняло ее. Подходя к дому, рыская в кармане в поисках ключей, женщина обратила внимание на старый ржавый фургон, стоящий у обочины напротив. Дверь с водительской стороны была измазана чем-то темно-красным.

Шерон вошла в свою квартиру, с грохотом захлопнув за собой дверь. Положив на пол небольшой пакетик с объедками, собранными со столов в конце смены, она закрыла дверь на цепочку, а затем застыла на месте, услышав какой-то звук, доносящийся из глубин квартиры. До жути знакомый голос что-то пел, но слов было не разобрать. По началу женщина подумала, что ее сожитель просто смотрит телевизор, но это не мог быть он - Пит в командировке уже пару дней. Не включая свет, Шерон медленно направилась к источнику звука. Зайдя в зал, она увидела, что в кресле, напротив работающего телевизора, кто-то сидит и хрустит попкорном, сдерживая смешки. Зеленые вьющиеся волосы незнакомца чуть свисали со спинки кресла. Сначала женщина не обратила внимание, что за картинку показывает ее телевизор, но когда она перевела взгляд и прищурившись всмотрелась в экран, ужаснулась. На экране шла какая-то запись, где маленькая девочка лежала на бетонном полу, предположительно какого-то подвала, и плакала, умоляя кого-то за кадром отпустить ее. Человек в ответ всего лишь злорадно хихикал и требовал от нее, чтобы та следовала сценарию. Хриплый голос требовал от девочки песню, угрожая, что отрежет ей палец. Жертва рыдала и тихо пела, стараясь четко выговаривать каждое слово песни, которую требовал сценарий:

I love her and she loves me.
And Mommy is her name-o.
M-o-m-m-y,
M-o-m-m-y,
M-o-m-m-y…

Мужчина за кадром хохочет, как ненормальный, поднося камеру к лицу рыдающей девочки, а затем начинает ей подпевать, наигранно вытягивая каждый слог. Когда песнь утихла, рука в кожаной перчатке медленно убирает русые волосы с заплаканного лица девочки. Голубые глаза Шерон расширились от ужаса.

- Да ты поешь, как а-а-ангел, крошка Кэти! - торжественно воскликнул хриплый голос. На экране появилось обезображенное шрамами лицо, небрежно измазанное гримом. Мужчина со шрамами на щеках наигранно рассмеялся в кадр. - Пой для своей мамочки! По-о-ой!

Шерон застыла на месте, наблюдая за страданиями своей любимой девочки. Прикрыв рот, она тихо всхлипнула и медленно принялась отходить назад. По щекам побежали слезы. Смех монстра на экране резко оборвался и сменился белым шумом. Громко хихикнув, незнакомец, сидевший на кресле, поднялся на ноги и наигранно лизнул свои пальцы, облаченные в темные перчатки. Он откинул пакет с попкорном в сторону и обернулся.

- Здра-а-а-а-а-асте. - протяжно произнес человек, заведя руки за спину. Шерон, спотыкаясь, бросилась к выходу. Оказавшись у двери, дрожащими руками она попыталась снять цепочку и выбежать наружу, но клоун уже стоял позади нее. Крепко взяв женщину за волосы, не обращая внимание на умоляющий крик, он потащил ее обратно внутрь квартиры. На лице Джокера не было ни единой эмоции. Когда они оказались посередине комнаты, клоун швырнул ее к телевизору, подальше от выхода. Пока женщина рыдала, оставаясь на полу, зеленоволосый мужчина пододвинул кресло, стоящее в стороне, и поставил его напротив, а затем сел, закрыв собой выход. Облизнув свои губы, он крепко схватил Шерон за руку и с легкостью подтянул к себе.

- А вот и я… - он приподнял брови и слегка улыбнулся, - Квинзел старшая. - схватив женщину за шею, Джокер подтянул ее еще ближе к себе, а второй рукой полез в карман своего пальто.

- Знаешь… хм… Шерон… Родители всегда младших любят сильнее, чем старших. Так уж… заведено, угу. Первенец для тебя словно… м-м-м… тренировочный полигон. Ты воспитываешь его, допускаешь ошибки, чтобы при воспитании второго их не совершать. Все это… эксперимент, да. Знаешь… Знаешь, что я заметил? - прервав свое слезное молчание, Шерон вновь закричала, она молила о помощи, видимо, рассчитывала, что кто-нибудь из соседей поможет, но она не знала, что Джокер о них уже позаботился. И все-таки они были в Бронксе - месте, где всем на всех наплевать. - А че ты так нервничаешь? Из-за шра-а-амов? Хм… я вижу, ты хочешь узнать откуда они у меня. Что же… - крепко ухватив Шерон за лицо, клоун приставил к ее левой щеке нож.

- У меня было двое сыновей. Двое близнецов. Они всегда спорили, кто из них появился на свет вторым. Один утверждал, что он родился позже другого на пару минут, второй же возражал и всячески пытался убедить, что на самом он младший. - клоун медленно скрябает лезвием по морщинистой щеке Шерон. - Никто не хочет быть старшим… Ведь, как я сказал ранее, младшего всегда любят сильнее. Я был отцом-одиночкой, их мать умерла при родах. Я остался один… м-м-м… без нее. И вот однажды я утром вернулся с работы… Да, тогда я работал охранником какого-то химического завода. В общем, хм, захожу я в дом и вижу… вижу, как один из моих сыночков держит другого, приставив к его шее лезвие кухонного ножа. Я молил своего сына убрать нож и отпустить своего брата, но он меня не слушал. У него был испуганный взгляд… пустой взгляд, как у тебя сейчас. Мой… сын говорит мне, что он все понял, что старшим был он и поэтому я люблю его меньше, нежели его братишку. Знаешь, что самое забавное, м? Я не знал, кто из них был старшим. - Джокер едва моргнул, - И тут мой мальчик берет и делает большой надрез на шее своего брата… от уха до уха… Вот здесь... - он приложил обух ножа к своей шее, - а затем… сделал такой же надрез и себе. Моя жена всегда говорила мне, что у меня очень грустное лицо и я никогда не улыбаюсь. В тот день, Шерон, я улыбнулся… широко улыбнулся. Я взял окровавленный нож, вставил лезвие себе в рот… вот так. - клоун вставляет лезвие в рот Шерон, - И-и… хм…. - он убрал нож. - Тебе страшно?

- К-кто ты т-такой?! Что тебе нужно от меня и моей семьи, псих?! - набравшись смелости воскликнула Шерон. - Где моя Кэти?!!

- О-о-о! А-а-а! Хе-хе-хе! Да ты говорящая! - Джокер грубо отбросил ее назад. Он знал, что теперь она не попытается убежать, что она поняла его решительность, поняла, что жизнь дочери зависит от нее.

- Итак… Что мне нужно. - клоун едва раскрыл рот и отвел взгляд в сторону. - Харли… Харлин Квинзел, да… Знаешь такую, м?

Шерон не слышала этого имени уже более 15-ти лет, с того самого дня, когда Харлин, громко хлопнув дверью, вышла из дома и не вернулась. Она не страдала, когда потеряла ее, не убивалась горем по ночам, плача в подушку, ей было всего лишь жаль потраченное время и силы.

- Сколько вы не виделись, м? Лет десять? Думаю, семье пора воссоединиться… испытать, - клоун жестикулировал руками, приподняв брови, - бурю спорных эмоций. Познакомить малютку Кэти со старшей сестренкой. Устроить праздничный ужин! Аха-ха-ха!

- Что ты сделал с моей дочерью, мерзавец? - жизнь Кейт волновала Шерон куда больше, чем своя и уж точно куда больше, чем жизнь Харлин, которую она не помнила все это время и не хотела вспоминать. - Верни мне ее, прошу тебя… верни… - она взорвалась слезами.

- О-о-о-о! Нет-нет-нет-нет-нет. Твоя дочь в порядке… пока. Она готовится к праздничному вечеру. Выбирает себе… эм… платье. - клоун наигранно задумался сощурившись и, потирая свой шрам, добавил, - Наверное уже делает прическу в салоне, да.

Шерон думала , что выход из ситуации был один - выслушать маньяка, сделать видимость, что он полностью контролирует ситуацию, а затем, когда представиться возможность, бежать прямиком в полицию. Опустив взгляд, женщина тихо произнесла:

- Я с-сделаю все, что т-ты скажешь. Только верни мне мою девочку… Прошу тебя. - она врет, она не сделает то, что он скажет, она свято верит в то, что полиция ей поможет и вырвет ее дочь из лап этого монстра. Шерон совсем не знала, кто перед ней.

Именно эти слова Джокер ожидал услышать, но в его голову закрались сомнения. Ухмыльнувшись, он вынул из кармана игральную карту и медленно уложил ее на стол, стоявший рядом.

- Сейчас я уйду… а ты соберешь вещи и отправишься в Готэм, там мы обговорим, какой сюрприз ты сделаешь Хар… мисс Харли Квинзел. Моя… эээ… визитка.

Договорив, он медленно поднялся на ноги, посмотрел на Шерон пару секунд и, отшвырнув ногой в сторону кресло, направился к выходу. Сделав пару шагов, клоун застыл на месте.

- О… да, чуть не забыл. - обернувшись, Джокер снова сунул руку в карман, - Отнеситесь к делу серьезно, миссис Квинзел… Малышка Кэти просила передать. - он что то вынул из кармана и уложил стоймя на карту, которую положил ранее, а затем развернулся и, насвистывая какую-то мелодию, направился к двери. - Увидимся в Готэме… миссис Квинзел! - воскликнул он, захлопнув за собой дверь.

Как только хлопнула дверь, Шерон быстро поднялась на ноги. Она еще не видела, что Джокер оставил на столе, т.к. было достаточно темно и лишь эфирный шум телевизора освещал комнату. Медленно смахнув со щек слезы, женщина подошла к столику и с ужасом воскликнула, увидев “подарок” от Кэти - на карте стоймя был припечатан отрезанный детский палец.

+1

3

- Вот же дрянь! Я так скоро оглохну к чёртовой матери… - выплюнул устало-раздражённо Вилли, широкоплечий ирландец, один из отморозков новой банды Харли Квинн, небрежно туша энный сигаретный окурок прямо о стену, - Как думаешь, парень долго протянет?
- Эй, Стиви, последнего хватило на сколько? 6 часов? – его сосед, остроумец Гэри, увлечённо перебирая в грязных руках награбленные цацки, переадресовал вопрос темнокожему здоровяку, вечно сохраняющему поразительное спокойствие, даже когда вокруг гремели взрывы или их бос носилась с воплями о том, что мальчики для битья закончились. -  Да он был крепким орешком! Зуб даю, маменькин недоносок, которого ты притащил сегодня, совсем скоро откинется. Раз… - отложив в сторону всё ещё хмурого Вилли кольцо с вкраплением крупного изумруда, он неопределённо повёл бровью, - Два… - Стиви его судом досталась внушительной ширины золотая цепь, - Три! – осыпав себя остатками из мешка аккурат в момент контрольного выстрела с верхнего этажа, самый разговорчивый из троицы криво усмехнулся, причмокивая, - Помолимся о духе павшего героя?
Со знаменательной ночи расставания прошло уже несколько месяцев. Казалось, самое время просыпаться из мира бредовых грёз, делать то, что обещала ребятам и самой себе – прибирать к рукам город… но так просто отпустить зависимость, укоренившуюся глубоко в префронтальной коре, Харли не могла. Она надеялась, что избить Джокера до полусмерти станет действенной терапией, чтобы начать историю с чистого листа, не обесценить опыт, но вынести ценный урок, дать себе хлёсткую моральную пощёчину и двигаться дальше. Переродиться. Стать великолепной. Могла ли она заблуждаться сильнее?..
Будучи блестящим специалистом и заслуженной пациенткой Аркхэма в одном флаконе, клоунесса заставила банду отлавливать и преподносить ей в подарок мужчин предположительно одного с Джокером возраста и схожего телосложения, чтобы вымещать на них злость. Одни бедолаги кричали и плакали, точно малые дети, умоляя отпустить к семье, чем невероятно её утомляли, получая преждевременную пулю в лоб; другие оказывались умнее, сохраняли лицо, даже подыгрывали, прежде чем гарантированно сломаться и заработать билет на тот свет. А она всего-то хотела поговорить! Проработать свою травму, возможно, напоследок помучить немного, не больше! Ну, может быть, чуточку больше. Определённо больше. Гораздо, чёрт возьми, больше! Слух о том, что Джокер выжил при взрыве, а поймать его и доставить в Аркхэм помог мышиный подражатель, пробудили в Харли кипящую смесь чувств: злость, досаду по неудавшейся мести и непозволительное облегчение, вызывающее ещё большую злость на саму себя. Этому аду нужно было придумать выход – и она придумала. Не имея возможности заполучить в своё распоряжение истинный источник всех бед, несчастий и личностных кризисов, через которые ей довелось пройти, арлекина отыгрывалась на безымянных тряпичных куклах. Она привязывала их к креслу, доставала из тайника коробку с гримом и принималась творить: присыпала лица белоснежной пудрой, подводила чернильной сажей глаза и рисовала самую широкую ломанную улыбку от уха до уха, затем – задавала вопросы, и если ей не нравились ответы, жертва получала ножевое ранение. Порой Харли ограничивалась неглубокими порезами, затягивая экзекуцию на несколько дней, пока объект издевательств окончательно не истечёт кровью, порой прибегала к более действенным мерам. Несколько раз, включая сегодняшний, она вставляла лезвие в их рот и рассекала щёки, но никто не смеялся, лишь приходил в ужас, корчась от боли. Бесполезные идиоты, они сами подписывали себе приговор, вынуждая её хвататься за пистолет.
- Ещё и этот старый хлам всюду… Она же понимает, что мы ненастоящие клоуны, а?
- Расслабься, Вилли. Чего тебе неймётся? Гляди на эти милые серёжки – стоят, небось, целое состояние.
- Я послушаю, что ты скажешь, когда растянешь яйца на шарах для жонглирования!
Когда временное пристанище в виде безвкусных заброшек на окраине сгорело дотла, перед бандой встала непростая задача отыскать новый дом. Харли тут же решительно заявила, что приемлет для своих людей только самое лучшее, хватит ночёвок на грязных стройках и полуразваленных заводах, пора поселиться в месте, которое станет их визитной карточкой.
Так они оказались в цирке.
В прошлом веке одно из самых ярких увеселительных заведений, расположенное на достаточном удалении от оживлённого центра города, в нынешнем - безвременно прикрытое владельцами-банкротами, как и прочие цирки с появлением в Готэме Джокера, давно притягивало на себя цепкий взгляд арлекины. А сеть катакомб под фундаментом служила неоспоримым аргументом в пользу того, что это место – идеальный вариант. Щедро заплатив собственникам, заодно запугав их долгой и мучительной смертью на случай, если подумают обратиться в полицию, Харли с ребятами обзавелись настоящим дворцом по сравнению с предыдущими убежищами – здесь было всё! Просторный холл для отдыха, гримёрки с остатками реквизита, брошенными за ненадобностью, огромная арена мечты, позволяющая как с размахом упражняться в акробатике и просто часами смотреть вниз, на пустующий зал, размышляя о жизни, так и вдоволь кричать, слушая эхо, вероломно возвращающее проклятья, адресованные Джокеру. Тренировать гиен. Да, в стычке с нелегальными торговцами экзотики, на замену убитым собакам Харли раздобыла парочку чудесных диких малышей, за месяц-другой уже прилично вымахавших и просто обожающих хозяйку. Бросая острозубым комкам шерсти куски сырого мяса, она с удовольствием представляла, как натравит зверушек на нового Бэт-занозу в заднице – такие оттяпают его симпатичные ушки куда раньше, чем рука успеет потянуться за огнестрелом. Вот смеху-то будет!
- Серьёзно, вы не жалеете, что пошли за ней? Говорят, Джокер снова сбежал из Аркхэма… - проведя ладонью по рыжеватому ирокезу, Вилли самоуверенно хмыкнул, - Я хочу сказать, не пора ли разыскать его и двинуть нахер от этой чокнутой дамочки, пока мы ещё можем? Понимаю, всем вам хочется ей вставить, но Джокер…
Прыткость новичка заставила бывалого Гэри театрально прикрыть глаза ладонью, зная, что последует дальше. А дальше последовало это: Стиви неспешно поднялся на ноги со скамьи, которую единолично занимал вот уже второй час, так же неспешно приблизился к ирландцу, одним мощным ударом выбил тому челюсть и невозмутимо вернулся назад.
- Послушай, Вилли… - начал Гэри со вздохом, - В банде Харли Квинн мы стараемся не упоминать его. Знаю, тебя там не было, но поверь мне на слово: Джокер двинулся окончательно. Сперва он кинул нас, на Харли, между прочим, а потом вызвал копов. Копов, сечёшь? Кто, дери тебя за ногу, так поступает?
Формируя банду, Харли знала, что ей придётся нелегко. Поблекнув в её мыслях, философия хаоса под авторством безумного клоуна потеряла вес и в рядах её людей. Теперь они почти не совершали бессмысленных актов насилия (маленькое серийное хобби не в счёт), ориентируясь больше на крупные кражи, накапливая денежную базу для того, чтобы соревноваться за город наравне с Чёрной Маской. Конечно, многих взятый арлекиной курс не устраивал – как и Джокер, они желали видеть мир в огне, а потому от них пришлось избавиться. Невелика потеря! Завербовать новичков оказалась проще-простого, правда, верность в их горячих головах, полных предубеждений на её счёт, только лишь предстояло воспитать. Она знала, что одни отморозки шепчутся за спиной, обсуждают её внешний вид, делают ставки, как долго она продержится на плаву, и смеются, смеются, смеются внутри, тогда как другие проникнуты искренним уважением ровно с того момента, когда она нажала на кнопку детонатора, чуть было не положив конец бесконечному злу, перед которым трепетали в страхе самые отъявленные подонки. Это чего-то стоило для толпы. В придачу, Гэри и Стиви, за всё, что она сделала для них, показывали себя преданными до чёртиков новому боссу, закрывая глаза на её заскоки и периодически обучая хорошим манерам ближних. Пока что, Харли думала, она неплохо справлялась.
- Приберите труп, кто-нибудь!
Харли справлялась неплохо со всем, кроме своего эмоционального состояния. Сейчас она впервые по-настоящему самоутверждалась, занимала собственную позицию, завязав со второй ролью безотказной подручной, но, какие бы успехи она не совершала, сердце оставалась обёрнуто пеленой отравляющего безразличия. Ради чего всё это? Люди, деньги, территории? Для чего, если ей так плохо и пусто?
Харли ощущала себя выброшенной на пять лет назад, во времена сеансов с Джокером, когда единственным, что впервые пробудило в ней желание жить, стало его внимание, грубые прикосновения его рук, бездонные тёмные воды его глаз, пожирающие накатной волной.
Харли ненавидела Джокера. Ненавидела потому, что любила. Потому что самая страшная ночь со сломанными рёбрами, синяками и ссадинами по всему телу, но с возможностью чуть позже прижаться к нему и пролежать так до самого утра, перебирая завитки его засаленных волос и думая, как сильно она его ненавидит, казалась приятнее, чем любая ночь без него вовсе.
Как-то Айви заглянула поддержать подругу, но разговор принял катастрофический оборот, когда та попросила ударить её. «Я не понимаю, в чём твоя проблема, но, может быть, на этот раз в Аркхэм стоило отправиться тебе, а не Джокеру. Ты больна, Харли, больна…» - гневная тирада Памелы затронула Квинн чуть меньше, чем никак – она заранее знала всё, что та могла бы ей сказать, потому что говорила об этом самой себе день за днём.
Включив радио, Харли услышала поздравление диктора с Днём Святого Валентина, сжала зубы, достала молот и разбила устройство вдребезги, удар за ударом, пока не осталась пыль. Вдруг, её посетила очередная идея для досуга.
- Приведите мне парочку.
- Тот парень слишком быстро издох, а, босс?
- С ним было невыносимо скучно! В следующий раз выбирайте со Стиви получше. Ах да, у нас есть запасное радио?..
Любовь витала в воздухе, гадкая, омерзительная любовь досаждала ей одним концептом своего жалкого существования, поэтому Харли вдохнула поглубже окружающее волшебство Дня Всех Влюблённых и решила досадить в ответ. Она надела короткое чёрное платье с глубоким декольте, будто собиралась на свидание, распустила волосы, потратив на укладку тонну лака, надушилась и подвела губы багрово-красным. Одним словом – провела все необходимые приготовления для приятного вечернего времяпровождения. Услышав стук в дверь гримёрки, она поспешно наполнила бокал шампанским и с широкой улыбкой показалась на пороге.
- Гости! – воскликнула Харли радостно, принимая двух дрожащих от страха молодых людей со связанными запястьями и заклеенными скотчем ртами. – Спасибо, мальчики, можете идти, я развлеку этих голубков. О боже, моя любимая песня! – подкрутив у приёмника звук, Харли принялась негромко подпевать, кружась и талантливо делая вид, что не замечает потерянных взглядов в свою сторону.
О, простите мою нерасторопность! – аккуратно сняв скотч, мешающий обречённой парочке говорить, она тут же об этом пожалела – девушка взорвалась плачем, парень затараторил.
- Пожалуйста, не трогайте Хейли! Что вам нужно?.. Деньги, драгоценности?! Я достану всё, только не трогайте её, прошу!
- Сладкий. – Харли чуть склонила на бок голову, обернулась к косметическому столу и опустила на него бокал, подобрав пистолет и нож, который просто бросила парню, угрожая дулом.
- Освобождайся.
Пока он непонимающе выполнял сказанное, Харли вплотную приблизилась к девушке, рассматривая её перепуганное лицо: мягкие черты, заплаканные карие глаза, маленький носик и пухлые губы, растрёпанные шоколадные локоны, ниспадающие по смугловатой коже шеи к откровенному вырезу платья. Хейли тоже собиралась на свидание. Как жаль, что в эти милые планы пришлось вмешаться.
- Хэйли, значит… А как зовут тебя, красавчик?
- Б… Брендон.
- Мистер Би! – заулыбалась Харли улыбкой, не предвещающей ничего хорошего, - Положи нож на стол, если не хочешь, чтобы мальчики вернулись.
Наблюдая за неуверенными движениями Брендона, словно тот размышлял, не использовать ли лезвие в других целях, Харли предостерегающе повела указательным пальцем.
- Так вот, Брендон… - начала она, довольная послушанием, - Изюминка в том, что я не трону Хейли… её тронешь ты.
- Что… что вы хотите сказать?..
- Видел бы ты себя, Брендон! Эти ого-о-омные глаза, вытаращенные на меня, словно я только что произнесла самую большую нелепость в мире! Вон, взгляни в зеркало. Такой умора! – хохотнув, она поднесла бокал к губам, немного отпила и отставила вновь, продолжая угрожать пистолетом, - Ничего, всё скоро станет ясно. А пока, вам не кажется, что здесь слишком душно для троих? Давайте же отправимся на арену, уиии! В темпе, мальчик с девочкой, в темпе! – взяв под руку поющее радио, Харли буквально вытолкала парочку из гримёрки и проводила их прямо под купол цирка.
- Теперь, - объявила она торжественно, усаживаясь на место в первом ряду, - бей. Бей её.
- Нет… нет, я не стану! П-почему вы этого хотите?..
- Потому что, Бре-е-ендон, - протянула Харли, как это сделал бы Джокер, - мне не нужны твои деньги. Ты был внизу? Видел мешки с награбленным, а? Считаешь, можешь предложить мне больше? Нет? Переговоры окончены. Бей.
- Да что с вами не так?! Я не стану её бить!
- О, Бре-е-ендон… - Харли тяжело вздохнула, качая головой, - Кстати, давно хотела сказать – невероятно тупое имя. Очень тебе подходит. – поднявшись и легко перепрыгнув через ограждение, она вытянула руку с пистолетом вверх и без предупреждения выстрелила, изображая деланное удивление, для пущего эффекта даже прикрыв рот ладонью. – Ох! Что это у меня? Огнестрельное оружие, которое стреляет, кто бы мог подумать! – начиная выходить из себя, Харли на мгновение посерьёзнела, - Поясняю специально для Брендона. Ты не можешь дать мне того, что я хочу. Только один человек может, но он не станет. Большее, что можешь сделать ты, Брендон — это немного поднять моё паршивое настроение. Не ударишь свою конфетку – я выстрелю ей в ногу, потом в другую, потом в грудь. Или сразу в голову, ещё не решила.
Ошарашенный, парень стоял, не в силах пошевелиться. Медленно, он перевёл взгляд на Хейли в предобморочном состоянии, как бы заранее прося прощения. Та лишь согласна опустила ресницы, понимая, что выбора у них нет.
- Если я ударю её, вы отпустите нас?
- Сколько ещё гениальных вопросов ты хочешь задать женщине с пистолетом и без настроения?.. -  прошипев вопрос, Харли перешла на крик, полный неизъяснимого гнева, - БЕЙ ЕЁ, СУЧИЙ ТЫ СЫН, БЕЙ!
Первый удар был самым сложным, второго удалось добиться быстрее, с третьего Брендон втянулся в игру. Наверняка он тайно ненавидел девушку, подозревал в измене и давно собирался бросить, только смелости всё не находил. Удар в рёбра, удар в челюсть, удар в грудь, удар в висок. Восторженные возгласы Харли сквозь собственный смех, стоны боли Хейли и очередную серенаду, раздающуюся из динамика приёмника. Катарсис. И, если вслушаться в слова, эта серенада была не такой уж и лживой.

«And the last thing I heard was a muttered word
As he stood smiling above me with a rock in his fist»


Когда Брендон склонился над Хейли, чтобы нанести удар, который запросто мог бы стать для неё последним, позабыв, очевидно, суть уговора, Харли прострелила ему голову. Процокав на каблуках к холодящей кровь сцене низменной человеческой натуры, она вздохнула, брезгливо хватая за волосы и сбрасывая одно мёртвое тело с другого, полумёртвого.
- Теперь ответь мне, Хейли, ты всё ещё его любишь?
- Он… в-вы заставили… его, - прохрипела Хейли слабо, - мы… б-были… кх-кх… счастливы…
- О, ты так думаешь? Что ж, это мило, до дрожи мило. Но ты ошибаешься. Этот подонок причинил бы тебе куда больше боли, если бы остался жив. Он изводил бы тебя годами, не ставил бы ни во что, растоптал бы твои чувства своими старыми ботинками, посмеялся бы и ушёл, оставив задаваться сводящими с ума вопросами: что ты сделала не так? Почему тебя было недостаточно? Поверь, я знаю, о чём говорю. Такие, как Брендон, не заслуживают доверия. Я спасла тебя от жуткой участи, детка, можешь сказать «спасибо» - это бесплатно.
Двинувшись было прочь, безумная арлекина резко остановилась, поджав губы.
- Впрочем, мальчики не поймут, если я оставлю тебя в живых. С Днём Святого Валентина, Хейли.

«As I kissed her goodbye, I said, 'All beauty must die'
And lent down and planted a rose between her teeth»

Отредактировано Harley Quinn (2020-05-14 23:48:17)

+1

4

Как известно, клятва Гиппократа ни на какие протекции касательно своих бывших коллег не распространялась – когда Крейн услышал из разорванных уст Джокера о перспективе посодействовать ему в воспитании одной маленькой арлекины своими любимыми методами, он долго размышлять не стал, согласился сразу. На ровном лице промелькнула заинтригованная улыбка: тот самый социальный эксперимент под названием «впусти излишне любопытную студентку Харлин Квинзель в филиал ада на земле, что есть Аркхэм, и посмотри, что из этого выйдет» подходил к своей логической кульминации, где доброму доктору наконец предоставилась возможность посмотреть содержимое черепной коробки обезумевшей Харли изнутри и вытащить то самое сокровенное, темное и болезненное, что так талантливо скрывалось под карнавальным флером и скрипучим высокотональным смехом. Когда все еще профессор Крейн впервые увидел амбициозную Харлин в университете в Нью-Йорке, он не мог поверхностно поставить диагноз, но точно увидел то самое зерно бьющегося о стены скальпа безумия, просящееся наружу желанием работать с самыми опасными, смертоносными и многослойно сложными пациентами. Как человек в меру заботливый, в меру фанатичный, Джонатан оказался не против дать зернышку немного влаги, немного ультрафиолетового света, зарыть в нужную среду, и вот уже с его легкой руки совсем молодая специалистка переезжает работать в самую мрачную и веселую психбольницу не просто Готэма, но без особой гиперболы всея мира. Для того, чтобы работать в Аркхэме без последствий для собственной психики, надо было быть максимально мертвым внутри – всяко больше, чем даже для трущобного хосписа. Джонатан был именно таковым, но не обезопасился все равно – безумие в нем проснулось еще задолго до того самого места работы. Харлин же получила там свою дозу электрошокового пробуждения – Джокера. Крейн все пассивно наблюдал за ее обсессией – пограничное расстройство личности, возможно? Или все же мимо? Сколько вообще страхов должно жить в человеке, чтобы он почувствовал себя бесстрашным рядом с клоуном-принцем преступного мира? И вот он, тот самый ценный шанс проверить свои теории и вытащить красочных монстров из-под подмостков балаганчика, коим являлось ее сознание. Как вы понимаете, он просто не мог его выпустить из соломенных рук.

Впрочем, Джокеру знать о том, что персонального сдвига Джона на страхах арлекина было достаточно, чтобы согласиться, не стоило – деньги как инструменты и яды как ресурсы всегда были кстати, сколько бы не позиционировал себя как короля страха, но никак не организованной преступности; свобода пахнет налом, все продается и все покупается, даже банальные шприцы – те самые, например, которые сейчас так гладко заходят в плоть маленькой Кэти там, где у нее когда-то (о, вовсе не так давно) была левая рука. Мог бы выбрать другую площадь кожи для инъекции фобосом, но не сдержался от соблазна, увидев безобразно засохшую рану на обрубке плеча – глаза девочки наполнились исполинским страхом уже тогда, когда острие иглы вонзило ее в болезненном месте. Внутри у Крейна что-то восторженно сжалось: такая щедрость на реакции означала, что после введения токсина дитя будет еще отзывчивее в своих криках. Доктор нежно гладит ее по голове второй рукой, холодной и безразличной – скоро, говорит он ей шепотом, фантомные боли от отсутствующей руки будут меньшим, что тебя беспокоит; скоро, молвит загробно, я заберу одну твою боль и заполню пустоту чем-то намного большим и невыносимым. Крейн дозирует аккуратно – остановки сердца от нахлынувшего ужаса ему бы очень сильно не хотелось. Это было бы отвратительно быстрым избавлением; Крейн намного менее расточителен, когда ему перепадает мясо на эксперименты. Последовательность, растягивание срока годности подопытного, нарастание интенсивности кошмаров шаг за шагом, день за днем, пока через долгие недели экспериментов пациент чумного доктора не станет зыбкой дерганой тенью самого себя, и чем больше захочет он смерти, тем дальше Крейн будет уводить ее из-под его носа. Правда, вот какая незадача – гарантии на то, что Кэти до конца короткой, обещаю вам, жизни останется с Джоном, Джокер не дал, намекнув что-то про тестирование Харли на предмет любви к младшей сестренке – Пугало смиренно кивнул, не выдав колики недовольства – но на всякий случай дал ей завышенную дозировку на первую встречу. Вдруг она будет последней, а он не окажет на нее должного неизгладимого впечатления? Фобии должны жить с нами с детства, врасти в плоть и кровь как неотъемлемая часть существования – если выдернуть их, тело умрет, точно лишившись сожителей-паразитов. Подобной оплошности Крейн допустить не мог – прежде чем попасть обратно в руки Джокера, Кэти кричала громко-громко, хрипела больно-больно, сплошная музыка – Джон не поклянется на алтаре, но кажется, что вид клоуна-принца вернул в ее лицо немного жизненных красок. Эта мысль Джону нравилась – неприкрыто и осознанно.

Надо признать, на самых первых этапах Крейн не оценил сполна оригинальность подхода: план казался достаточно линейным, лишенным особой эстетики и театрального духа, так присущего шуту с разрезанной улыбкой; пытки членов семьи, пытки самой Харлин, желание показать ей, кто здесь папочка, а кто – красивая марионетка; почти хотелось пошутить на предмет небезразличности мистера Джея к его арлекине – мстишь, значит зацепило; хочешь причинить вред, значит не все равно; приходится отвоевывать обратно звание главного – значит, все таки ее потенциала хватило, чтобы тебя свергнуть, а, признай, Джей, признай; вслух, спасибо, Крейн озвучивать психологический анализ не стал – негласное правило таково, что Джокера смешит исключительно собственное чувство юмора и ничье кроме. Однако, потом, по мере расстановки пунктов и течения времени, получив на руки Кэти для первичного «осмотра» и затем оказавшись приглашенным на особое, назовем это, свидание на троих с матерью Харлин в богом забытом месте, Джон, наконец, действительно заинтересовался происходящим. Шаг за шагом ему открывалось, что Джокер задумал нечто тонкое, многоступенчатое и очень игровое для эмансипированной (прошу, не смейтесь) Квинн. В конце концов, изначальная вспышка желания отказаться от участия в этих мирных душевных посиделках растворилась, и Джонатан согласился и на этот эксперимент, не мог не. День Х похищения Харлин все еще не наступил, а игрушек уже было навалом – клоун знал толк в развлечениях. Пугало не уступал – поэтому в назначенный день на встречу с Шэрон он сочетает строгий костюм с удавкой вместо классического галстука и аморфной маской страшилы вместо располагающего лица. Одеколон ему заменяла особая формула, которую он на всякий случай решил взять с собой в портфеле-чемоданчике – вы, разумеется, знаете, о чем идет речь; возможно, предстоит узнать и Шэрон, но гадать – это последнее, что имеет смысл делать в присутствии Джокера.

Джонатан приходит, обернувшись в одеяло могильного спокойствия – вместо приветствия он опускается в коротком книксене; маска с аляповато зашитым ртом не улыбается, но глаза просвечивают сквозь ткань – ледяные и голодные. Если эта встреча - ménage à trois – то Крейн даже готов поверить в любовь. Мы надеемся, вы прониклись этой иронией.

+2

5

Встреча с небрежно загримированным шрамированным лицом навсегда оставила грубый отпечаток в памяти женщины. Дьявольский ухмыляющийся лик клоуна, его безумный смех и жуткая видеозапись, с маленькой девочкой в главной роли, намертво въелись в голову Шерон. Въелись так глубоко, что остаток ночи она просидела вжавшись в угол, не сводя глаз с кофейного столика. Временами страх, ползая по телу, возрастал настолько, что женщину скручивала агония ужаса. Приступы бесконтрольного крика заставляли зажимать рот, пытаясь прогнать дьявольское наваждение. Она не могла успокоиться, до сих пор слышала в голове громкое пение Кэти. Страх не позволял приблизиться к оставленной Джокером “визитке”, не позволял даже думать о том, чтобы еще раз бросить взгляд на посиневший детский палец вблизи. Женщина сидела и, вырывая из головы волосы с корнями, шептала себе, что на столике ничего нет, что никто к ней не приходил, что кусочек детской плоти привиделся. Она покачивалась на полу подобно психам, упрятанным в лечебницу, и пыталась загипнотизировать себя, что в метре от нее лежит что-то, что очень пугающе похожее на часть тела и это что-то уж точно никогда не принадлежало ее дочери. И где-то глубоко внутри жила надежда, что это всего лишь чья-то злая шутка. О, да. Это была шутка, злая шутка Джокера и в этом вся беда.

Сухой ком, намертво застрявший в горле после ухода зеленоволосого мужчины, не собирался никуда уходить, а мертвенно бледное лицо обливалось слезами, рисуя под глазами темные круги. Глаза не смыкались уже много часов, все смотрели на медленно разлагающуюся мерзость на столике. Шерон не могла оторвать взгляд, хотела, но не могла и понимала, что так или иначе ей придется подойти ближе и тогда все надежды и убеждения канут в бездну, следом за прошлой жизнью. Единственное, что оставил Джокер, кроме пальца, была игральная карта, насколько женщина могла разглядеть в темноте. Он назвал город и оставил эту карту-визитку. Может быть на ней и указано, куда именно должна прибыть Шерон? “Моя... э-э-э-э… визитка…”. Этот хриплый голос продолжал гулять по треснувшему разуму женщины, напоминая, что случившееся часами ранее - не кошмарный сон. Пугающий образ клоуна все стоял перед глазами и маниакально смеялся. Она не хотела видеть его, хотела забыть, но не могла, не могла себя контролировать. Надеясь, что призрачное лицо Джокера уйдет, женщина закрыла глаза. Крепко зажмурилась, подобно ребенку, стараясь спрятаться от детского страха. Последнее, что слышит Шерон, перед тем, как соскользнуть в пустоту, сладкое пение младшей дочери, а после хриплый смех.

Раннее утро. Первые солнечные лучи “ударили” Шерон по лицу, заставив широко распахнуть глаза и быстро вскочить на ноги. Все кажется страшным сном и она хочет верить в это, но карта и палец по прежнему красовались на столике. Ее сердце бьется совершенно беспорядочно, будто останавливается, дыхание затруднено, губы конвульсивно двигаются, а впалые щеки дрожат. Теперь она видела оставленные клоуном “подарки” во всей красе при дневном свете. Неуверенно подойдя к столику, Шерон тянется к карте, но останавливается. Слишком страшно, слишком мерзко. Зажмурив глаза и вздрагивая от пробившей ее тело дрожи, женщина быстро стягивает карту и слышит, глухой звук. Окровавленная местами карта в руке. Палец на полу. Подскочив к окну, она разглядывает игральную карту. На ней и правда было что-то написано, а именно: время, код бронирования авиабилета и название города.

Шерон не стала собирать вещи, сейчас она не думала об этом. Мать думала о своей дочери… о обеих своих дочерях. Единственное, что захватила женщина - небольшая сумка, малая сумма денег и документы. Поймав на улице такси, она направилась в аэропорт. На пересечении Бронкса и Манхэттена, как всегда, образовалась небольшая пробка, поэтому у Шерон было время поразмышлять, таращась в окно.

- Это, мать твою, надолго. - тихо произнес водитель и включил радио.

Мужчина быстро крутил кнопку на магнитоле, прыгая по радиостанциям, а Шерон сидела на пассажирском сидении сзади и смотрела куда-то в пустоту. Размышляла о Кэти, о Харлин… Что она скажет, встретив Харлин спустя столько лет? Что она сделает? Что это чудовище прикажет ей сделать с Харлин? И Кэти… По щеке непроизвольно пробежала слеза. Внезапно разум женщины оказывается в руках неведомой силы, что крепко сжимает его и стремительно возвращает в реальность. Автомобиль миновал пробку и устремился вперед. В салоне громко играла именно та песня, что была в видеозаписи, что пела Кэти, захлебываясь слезами и отчаянием. Глаза Шерон широко распахнулись, а зрачки максимально расширились. Это было невыносимо. На женщину разом рухнули все воспоминания прошедшей ночи. Мужчина за рулем принялся подпевать и методично постукивать пальцами об руль. Его голос был похож на голос того безумца.

- П-простите… Переключите, пожалуйста, радиостанцию? П-прошу вас. - подавшись чуть вперед и едва сдерживая слезы произнесла Шерон.

Таксист на секунду удивленно оглянулся и выключил радио. Поправив стекло заднего вид и взглянув на пассажирку, он чуть сощурил глаза. Это был типичный водитель такси, каких было много в Нью-Йорке.

- Едете к больному родственнику? - хрипло произнес мужчина, вывернув руль.
- Ч-что? - выплывая из мыслей, удивленно произнесла женщина.
- У вас что-то случилось, да? Скверно выглядите, дамочка. Тошно на вас смотреть.
- Н-нет, просто я… Да, я еду к родственнице. К дочери… - неуверенно произнесла Шерон, вытирая ладонями слезы, которые то и дело пробегали по щекам.

- Дети - цветы жизни, а? У меня тоже две дочурки! Души в них на чаю. Знаете, так люблю этих малюток, что на все готов ради них пойти. Возможно даже на убийство, хм… - он задумался, а затем рассмеявшись продолжил. - Да шутка, конечно, хех! Приехали, сударыня.
- Да, я тоже готова… Спасибо. - Шерон вышла из машины и спешно направилась в сторону входа в аэропорт, но мужчина окликнул ее, заставив остановиться и обернуться.
- Вы забыли. - громко произнес таксист, протянув конверт. - И берегите свою дочь… Шерон. - жутко улыбнувшись произнес мужчина и автомобиль двинулся с места.

Несмотря на свое состояние, женщина точно помнила, что не называла своего имени и конверт, держащий в руке, видит впервые. Таксист так широко улыбнулся, оскалив свои “клыки”, что преследовавший образ Джокера вновь вернулся в ее голову. Дрожащими руками она развернула конверт и громко взвизгнула прикрыв рот, заставив прохожих обернуться на нее. В конверте лежала точно такая же игральная карта масти джокера, какую оставил клоун перед своим уходом. И снова слезы побежали по щекам. Карта сорвалась на асфальт.

Аэропорт Готэма ничем не отличался от аэропорта Нью-Йорка. Место постоянного скопления людей, наверняка, незатихающее ни днем ни ночью. Толпы людей постоянно дрейфуют по зданию, переругиваются, перекрикиваются, просто общаются между собой. Кто-то спешит, кто-то ожидает, кто-то кого-то выискивает. У всех масса дел и желаний. Здание чем-то напоминало муравейник. Муравейник, несмотря на внешнее сходство с филиалом хаоса, всегда придерживается строгого порядка и дисциплины. После прибытия в Готэм, Шерон не имела от Джокера никаких инструкций, а потому она решила, что кто-то возможно должен был ее встретить. Женщина медленно направлялась к выходу, обыскивая глазами каждого мимо проходящего человека. И тут она заметила мужчину, который стоял в трех метрах, словно черное пятно на белом холсте, и пристально смотрел на нее. В руках он держал табличку с именем "Кэти". Тяжело сглотнув, Шерон направилась к нему.  Как только они сошлись взглядами, мужчина опустил табличку и уверенным шагом направился навстречу. Он был одет в черный строгий костюм, а на голове красовался короткий ирокез, окрашенный в кислотно красный цвет. Крепко схватив женщину за руку, он повел ее к выходу, к тонированному автомобилю, что стоял у обочины. Более часа они ехали в неизвестность в полном молчании.

Они остановились возле какого-то заброшенного здания. Строение было огромным по площади и довольно высоким - этажей девять или десять, не меньше. Через пару минут Шерон уже шла в сопровождении по одному из его коридоров. Мрачный вид коридора с обшарпанными стенами заставлял женщину буквально трястись от страха, она и представить боялась, что ожидает ее в конце коридора и о каком сюрпризе говорил Джокер. Но у Шерон не было даже мысли останавливаться, жизнь малышки Кэти для нее была важнее собственной.

В конце коридора ее ожидало огромное помещение, охваченное глухой темнотой. Посередине красовался красиво оформленный стол, усыпанный красными горящими свечами, накрытый на три персоны, если судить по столовым приборам. За столом кто-то уже сидел, неподвижно ждал. Какой-то человек, одетый в строгий костюм с висящей удавкой на шее и жуткой маской на лице. Он молча поднялся на ноги и поприветствовал гостью, а затем снова сел и уставился куда-то в пустоту. Теперь фигура не шевелилась, смотрела в одну точку. Что… что это было? Я схожу с ума?.. Заняв указанное ей провожатым место, Шерон пристально смотрела на незнакомца в маске, не отрывая свой испуганный взгляд. В голове гуляла паника, внутри бился страх, стукаясь о ребра. Но спустя секунду она утратила интерес к этому мужчине, услышав в темноте знакомый смех, который приближался к столу. Появившийся из черноты Джокер мгновенно полностью перетянул одеяло внимания на себя. С жуткой улыбкой, как при их первой встрече, заведя руки за спину и чуть сгорбившись, он важно подошел к своему месту, которое было напротив, с другой стороны стола. Жуткий человек в маске сидел справа от женщины и по прежнему не шевелился. Двое мужчин в каких то черных лохмотьях,  словно в мантиях, сопровождали клоуна. Их лица скрывали белые маски, изображающие смех.

- И вот ты здесь.. Ше-е-ерон. - усевшись за стол произнес Джокер. Теперь женщина могла разглядеть ублюдка получше из-за горящих свечей и луча света, что исходил от висящего на потолке прожектора и освещал стол, и область вокруг него, протяженностью в метр. Клоун пару секунд смотрел на Шерон с отвращением, слегка сморщив нос и приподняв верхнюю губу, а затем, широко улыбнувшись, сделал жест рукой. За спиной женщина услышала шаги. Двое людей в таких же костюмах и масках появились за ее спиной.

- Превосходно… Мое первое, но не последнее поручение выполнено. Браво… Бра-а-аво! - он с серьёзным лицом зааплодировал. Шерон старалась не показывать эмоции, не показывать страх, держа всю палитру чувств за иллюзорной вуалью безразличия. Она понимала, что такие, как он, получают удовольствие, видя ужас жертвы. Женщина молча вынула из кармана испачканную в крови карту и уложила на стол. Удавка на шее неизвестного шелохнулась, заставив ее перевести взгляд на него.

- Аааа, джо-о-окер! Знаешь, почему мне нравится эта карта, хм? Вижу, что не знаешь… Но так же я вижу, что тебе о-о-очень интересно! По глазами вижу...хм… - клоун уперся локтями в стол и, поставив ладони друг против друга, сложил пальцы в замок. - Джокер - это единственная карта, которая не относится ни к тем ни к другим. Он сам по себе. И выпадает тогда, когда ты его совсем не ждешь… Он переворачивает ход игры. Появляется внезапно из ниоткуда и рушит все планы... Хм-м-м-м...

Шерон желала прервать эти россказни клоуна, но не могла проронить ни слова, словно ей зашили рот. Ком снова в горле и он подступал все ближе, ближе и ближе к выходу, заставляя сдерживать его, чтобы не разреветься.

- Итак. Кхм-кхм… Перейдем к делу! - он щелкнул пальцами и на столе оказалось два подноса, покрытых выпуклыми крышками. Один напротив клоуна, другой - напротив нее. Человека в маске словно никто не видел, он казался Шерон ее персональной иллюзией, подпиткой страха. И у него, черт возьми, получалось подпитывать ее страх лишь своим присутствием. - Наш мир, он как театр, а мы всего лишь актеры с закрепленными ролями и следующие сценарию, ранее кем-то придуманным. О, и каждый может его придумать и заставить актеров следовать ему… Лишь бы яиц хватило, хм. Ваша старшая… Харлин, да… придумала для себя свой. И это… О, это ужасно. - Джокер быстро пару раз облизнул свои алые губы и отвел взгляд на человека с удавкой, но Шерон казалось, будто он смотрит не на него, а сквозь него. - Ее сценарий мне очень не нравится и я хочу, чтобы ты, Шерон, избавила меня от него. Хм, вычеркнула ее из списка сценаристов и актеров… Ведь кто, как не мамочка, может исправить ошибку своей молодости. Харлин - твоя ошибка, милочка, и я уверен, что ты не откажешь мне в просьбе. Знаешь, твоя младшая, - женщина вжалась в стул, услышав имя Кэти, на глазах навернулись слезы, - юный гений! А как она поет! И то, что у нее нет одного пальчика, - он прикусил нижнюю губу и слегка сощурился, - вина не моя и не твоя, да... - слегка подавшись вперед, Джокер медленно произнес имя. -Х-а-р-л-и-н. Моими руками она портит твою жизнь… жизнь Кэти… Если ее не станет, твоя алая полоса, да… этот хаос внутри, - он зажестикулировал руками, словно показывал, что происходит внутри Шерон, - сменится белой полосой. Я сам прекрасно умею вычеркивать имена, но такое должны делать, роди-и-ители.

Шерон смирно сидела, не шевелилась, даже дышала редко, внимательно слушая речи Джокера и изредка поглядывая на маску неизвестного, сидящего справа. Страх скреб изнутри, иногда выбивая слезы из глаз. Убить Харлин? Она понимала, что не сможет сделать это, но где-то в внутри, в самой глубине, очень этого хотела. Женщина была фанатична в любви к младшей дочери, а Харли всем сердцем ненавидела. Даже спустя столько времени старшая дочь умудрялась портить ей жизнь. Это злит.

- А сейчас я проведу небольшой инструктаж. Чтобы вычеркнуть имя, нужно уметь пользоваться пером. - люди в масках синхронно подняли крышки с подносов, показывая содержимое - револьверы марки Астра двадцать второго калибра. - Пистолет... Слишком скучно. Не находишь, м-м-м? - Джокер схватил револьвер и открыл барабан, показав Шерон, что внутри находится один патрон. - Чтобы вычеркнуть имя пером, его необходимо взять в руки, хм… - он поднес дуло к виску. - Обмакнуть кончик в чернила… - он взвел курок. - И провести линию на имени! - он зажал пальцем спусковой крючок, раздался щелчок. - Хм, попробуй… О, обещаю тебе понравится! Помоги же даме... Будь джентльменом, хм... - один из людей за спиной Шерон молча взял револьвер в руки, крутанул барабан и поднес его дуло к виску женщины. Металл приятно холодил кожу своим прикосновением. Затем мужчина взвел курок и несколько раз нажал пальцем на спусковой крючок. Последовало три щелчка. Шерон в этот момент зажмурила глаза, заставляя налившиеся слезы, сорваться с глаз.

- Превосходно! А теперь попробуй сама. Иначе задуманное мной не получится и придется постараться, чтобы с головки Кэти упало еще пара волосков. О, я не хочу этого, поверь мне, но так велит сценарий.. - он положил револьвер на поднос и поднялся на ноги, упершись ладонями в стол, и бросил взгляд на женщину, дернув губой.

Шерон с дрожью в руке взяла пистолет и, приложив дуло к виску, зажала спусковой крючок еще два раза.

- Замечательно! Теперь я оглашу свой сценарий… Это будет, хм… комедия с нотками драмы. - клоун задвинул стул. - Ваша встреча произойдет в лечебнице Аркхэм. О, тебе придется сменить специальность с посудомойки на психиатра. Небольшая беседа матери и дочери во втором акте, а затем ты занесешь перо и… вычеркнешь ее имя. А познать азы психотерапии тебе поможет… Оу! Совсем забыл! - Джокер указал на человека в маске, которого до этого наигранно не замечал. - Доктор Крейн любезно согласился преподать пару уроков в искусстве психотерапии. Прошу не перечить псу, а делать так, как он говорит. М-м-мда… А я… Я вынужден идти. Не хочу мешать работе мастера... - Джокер повернулся к столу спиной, а затем застыл. - И… оу… чуть не забыл про горячее! - он потянулся к середине стола, к обширному подносу, что был на столе до прибытия Шерон. Клоун резко снял крышку. На подносе, на большой горке льда лежала почерневшая детская рука без одного пальца, усыпанная различной зеленью и истыканная шпажками. - Наслаждайтесь.... - улыбчиво произнес он, а после направился прочь, куда-то в темноту, откуда вышел ранее, уводя за собой людей в масках и оставляя Шерон наедине с Крейном.

- Нет, боже, не-е-ет! - хрипло воскликнула женщина. Слова застревали в горле. Она переходит на плач, прикрывая рот руками, рыдая в голос. Хнычет и всхлипывает, не может остановиться. А после видит, как голова человека в маске, что ранее казался иллюзией, медленно поворачивается в ее сторону.

На следующий день. Убежище Харли Квинн.

Эрнест стоял и слушал, как Харли развлекается с очередной парой. Он нервно курит, быстрыми затяжками, втягивает ночной холодный воздух, вперемешку с терпким дымом, в легкие. Мужчина кричал во все горло, местами переходя на рыдания, а затем произошел выстрел. Эрнест обожал слушать, как арлекина кого-то пытает, но сейчас в полной мере не мог насладиться, так как сегодня ему предстоит реализовать сложнейший план в его бесчестной жизни - похищение Харли Квинн. Он должен похитить арлекину и передать, незаметно для других членов банды, людям Джокера. Эрнест выкуривал четвертую по счету сигарету и ждал сигнала от клоуна. Все время, что Джокер и Харли были в ссоре, мужчина следил за арлекиной и сливал своему нанимателю каждый ее шаг, каждое перемещение, сообщал о каждой смене настроения ее банды. Если проще, был глазами Джокера. А сегодня он должен стать еще и руками. В одной руке Эрнест судорожно держал сигарету, а в другой сжимал в кармане шприц с жидкостью. В теории, если ввести это вещество в тело человека, он должен потерять сознание на пару десятков минут. Вроде ничего сложного, но было страшно. А что, если эта херня не подействует на Харли? Или это вообще обычная вода? Очередная шутка шута? Тогда Эрнест заменит того мужчину, что отдал богу душу пару минут назад.

Телефон в кармане завибрировал. С незнакомого номера пришло смс со смайликом, состоящим из двоеточия и скобки. Пора. Это сигнал. Затушив сигарету, Эрнест направился в гримерку арлекины. Он легонько постучал в дверь и прильнул к стене сбоку. Харли явно была недовольна вторжением, так как сразу же взвизгнула и, проклиная визитера, выбила дверь ногой. Эрнест, задержав дыхание, с размаху вонзил шприц арлекине в шею, а затем нанес удар в челюсть. Бил он со всей дури, чтобы уж наверняка вырубить. Харли обмякла и пошатнулась. Эрнест поймал ее и, закинув на плечо, понес в сторону черного выхода, где их ожидал фургон. Он нес бессознательное тело и молился своим богам, чтобы чертовы гиены сейчас спали и не подняли шум. Фургон стоял в назначенном месте. Закинув Харли внутрь и запрыгнув сам, он захлопнул дверь и вздохнул с облегчением, вытирая рукавом пот со своего сморщенного лба.

Когда фургон остановился, достигнув точки назначения, мужчина потянулся к ручке, чтобы открыть дверь, но она открылась сама, без его участия. Человек в жуткой маске заглянул внутрь, сначала посмотрел на арлекину, а затем и на Эрнеста. Головорез слегка вскрикнул от неожиданности. Перед ним, чуть согнувшись, стоял человек с холодными глазами и с удавкой на шее, держащий в руке черную, на первый взгляд бесформенную, маску.

+2

6

Пугало совершенно статично; по центру огорода оно стоит, замерев ленивым трупом, изредка подгоняемым ветрами, но воронам достаточно этого, чтобы не осмеливаться клевать чужие кукурузные посевы – так и Шэрон, чье бегущее подстреленной крысой сердце Крейн слышал символично по свою левую сторону, не нуждалась ни в чем большем кроме молчаливого присутствия человека в маске рядом, чтобы ее надпочечники хорошенько старались над удвоенным выбросом адреналина в замерзшую от ужаса кровь; стоит отдать Джокеру должное, он умел наводить страх и без помощи со стороны более надежных токсинов – непредсказуемость и хаотичность сильно утомляют разум жертвы, не позволяют ему составить хоть какой-то прогноз будущего, подкармливая то надеждами, то отчаянием, не соблюдая никакого четкого паттерна в чередовании между двумя. Посему, Шэрон сидела поистине на вожжах, все еще балансируя между неверием в реальность происходящего и прекрасным осознанием того, что ее ждет. Пугало, конечно, был менее изворотлив в своей методике – действовал прямо и четко, не распыляясь на многосерийное шоу; сплошной прямолинейный ужас в оболочке смертного (смерти?) – однако, стать паззлом в чужой многоэтажной игре было забавно и развязывало руки для двойного эксперимента; когда еще в твое распоряжение дадут и мать, и двух ее дочерей, верно? О, извечные проблемы родителей и детей, одни из самых толстых глав в томах по клинической психологии, из них вытекает столь многое, включая и его собственное явление, первопричину, почему Джонатан Крейн стал именно таковым и никаким больше. Социальность человека пропитана иронией насквозь – хорошая подливка к столь безвкусному мясу; когда Джокер покидает комнату, оставив Крейна с Шэрон наедине, он отмирает из своего состояния не сразу, будто бы дает ей привыкнуть – поворачивает голову налево медленно, как вылезающая из потревоженной древнеегипетской гробницы мумия. Не сказав ни слова, он вспарывает зашитую часть рта на своей маске элегантным хирургическим скальпелем из рукава и тянется к поданному главному блюду. Отрезав небольшой от него кусок и положив его в рот с помощью гротескной цветной шпоры, кои принято использовать на радостных детских днях рождений, он прожевывает черное сухое мясо медленно, ни на секунду не сводя глаз с матери Харлин. Казалось, что само время замерло вокруг них, не осмеливаясь потревожить ее оцепеневший праведный ужас и его удовлетворение своего голода; отнюдь не физического, о нет, Джонатан более чем сыт – сейчас он кормил своих внутричерепных демонов, забирая всю панику из немых глаз Шэрон без остатка всасывающей в себя все живое черной дырой.

Черствый кусок проглатывается шумно, с обильным слюновыделением, чтобы хоть как-то смягчить черствое мясо; Крейн показательно вытирает выглядывающие из-под маски мокрые губы салфеткой, складывает ее в оригами по типу младенческого слюнявчика и надевает на грудь Шэрон, закрепив края салфетки под лямками ее бюстгалтера. От прикосновения холодных пальцев к распаленной от переизбытка опустошающих эмоций Шэрон словно бы оживает, повторно заливается ручьем слез, пронизывая этот дождь боли воплями ненависти и неверия; Крейн вытирает ее слезы кусочком мяса от руки Кэти, - Умница. Я как раз нашел, что блюду очень не доставало соли, - по сравнению с нелинейным игривым голосом клоуна Крейн словно бы успокаивающе заботлив, но податься на эту обманку не получается, когда он заталкивает теперь уже более соленый и сочный кусок плоти ей прямо в рот. Женщина не может сдержать рвотных позывов, опустошает свой внутренний мир прямо на стол и рукав Крейна; невозмутимый и безучастный даже от такой реакции Крейн делает определенные выводы и теперь насильно зажимает ей нос; рано или поздно начинает не хватать дыхания – Шерри открывает рот в попытке быстро набрать побольше воздуха, но Джон реагирует быстрее, затолкав кусок ей в рот вместе с остатками ее собственной блевоты, продолжая зажимать той нос, пока послушно не проглотит все-все до самого конца. Так, чередуя милость поступавшего кислорода и наказание полного вакуума, Пугало скармливает ей всю руку до последнего ошметка травяной специи. – Вырвешь снова, будешь глотать все по второму кругу. Понимаешь меня? – Крейн спрашивает по-отечески, точно рассказывает наивному ребенку реалии жестокой взрослой жизни, и получает в ответ лихорадочное кивание головой, мелкой дряблой амплитудой, бальзамом ложившейся на зиящую дыру в груди Крейна там, где обычно следует находиться душе, - Хорошая девочка. Пора омыть плотный ужин вином, говорят, оно благотворно действует для пищеварения. Также, я заметил твои синие круги под глазами и сильно встревожился; явный признак железодефицитной анемии. Тебе стоит восполнить недостающие витамины, иначе угроза лейкемии отнюдь не за горами. Позволь, я позабочусь о тебе сегодня – одним мясом все не восполнишь, верно? Нужна кровь, как самый богатый источник необходимых аминокислот животного происхождения. Ты же помнишь, что люди – это просто более социально подкованные приматы? Так вот, - Крейн наливает в одиноко пустующий бокал рядом с тарелкой Шэрон немного вина. Продезинфицировав внутреннюю сторону своей ладони и голодное лезвие скальпеля, он проходится им по собственной плоти, держа руку над бокалом – обильные капли багряной крови не меняют оттенка красного вина, но добавляют в его кристальность мутных разводов, не растворяясь в жидкости целиком, а местами и вовсе свертываясь в странные комки, подобные ржавчине на поверхности воды из-под крана, - Этой рукой я вогнал длинную иглу в обрубок плеча твоей маленькой Кэти, ею же я вытирал истекающую из него кровь, ею я выкидывал запачканные ее ДНК бинты в мусор, где им самое место. Ею я вытаскивал из ее зажатых челюстей язык, когда она чуть не проглотила его от ужаса, который я ей милосердно показал. Помни об этом, когда будешь пить. С моей кровью ты вкусишь и ее страданий. Не говори Джокеру, но, по-моему, она уже не умела так красиво петь, когда я с ней закончил. Не закрепленные в достаточно крепких нейронных связях навыки легко улетучиваются под гнетом страха.

Когда Шэрон заканчивает осушать бокал, раз трижды подавившись и раз семь воззвав к его милосердию по всем трепетным библейским канонам, Пугало встает со своего стула, с интересом анестетика делает вокруг женщины пару полуоборотов, прежде чем скучающе застыть слева от нее и нависнуть, опираясь одной рукой на ее напряженное бедро. Могильное дыхание сквозь маску облизывает ее лоб. – Ты, наверное, хочешь знать, что такого я показал малышке Кэти, что она так взволновалась. Не бойся, я поделюсь этим знанием, пока ты перевариваешь ее руку, - бывший профессор еще помнит, каково это – вживлять в глотки гранит науки сквозь сопротивление, - Взамен ты должна пообещать мне, что повторишь все, что я сейчас скажу тебе, слово в слово, когда настанет время вашего разговора с Харлин, иначе то, что ты вскоре увидишь, будет явью, и белая полоса на горизонте навеки оденется в траурный черный. Слышишь меня? Слышишь. Молодец. Глубокий вдох, - Крейн распыляет фобос прямо в ноздри Шэрон словно бы лекарство от насморка, бережно придерживая ее за подбородок, как будто не бывший психиатр, а действующий отоларинголог, - Это – моя собственная методика, основанная на гештальт-терапии. Вот, что ты ей скажешь перед тем, как выпустишь в нее обойму.
Баранина переваривается где-то часа четыре, свинина часов пять. Человеческое мясо, будучи самым заразным и омерзительным, гниет в желудке приблизительно семь часов. Именно столько времени Крейн на повторе вколачивал в мозг Шэрон нужные слова острыми гвоздями, ибо повторение – есть мать учения, а под страхом концентрация все же расползается, вытекает из распахнутых глазниц. Джонатан почти уверен, что финал в виде смерти арлекины был всего лишь очередной особенной шуткой Джея, и если бы его конечной целью было именно убийство Харли Квинн, он не стал бы распыляться ради него на целый театр о несколько актов. Однако, он все равно был взбудоражен грядущим развитием – вы ведь помните про непредсказуемость, верно? Клоун-принц слишком себе на уме, чтобы расчетливый разум Крейна поймал его за хвост скользкого безумия. Крейн не был уверен, что желал Харлин смерти – она была по-своему очаровательным кадром на шахматной доске Готэма. Тем не менее, при любом раскладе он успевал покопаться в ее голове прежде, чем она усопнет под грунтом земли – мысль ласкала и грела тихим торжеством.

В тот день, закончив со шлифовкой разума Шэрон и оказавшись в своем убежище – небольшой неприметной квартире, скупой на освещение и населяемой одним лишь домашним вороном, Джонатан почувствовал на своей шкуре, что заразился клоунской игрой. Отмываясь от собственной крови и оральных испражнений пугливой женщины, вымывая изо рта кислый привкус человеческой плоти высокоградусной водкой, Крейна осенила забавная незначительная идея, и вместо долгого сна он принялся за шитье новой маски – в расход пошли черные ткани и воображение доктора, надежно отравленное хироптофобией, а значит хорошо представляющее, что такое пугающая летучая мышь. Результат в виде абсолютно безобразной и безумной маски, похожей на оживший в камере хоррор-режиссера тест Роршаха, покоился в хватке облаченного в черный костюм и черную же сорочку Крейна, когда тот зашел в фургон. Сегодня он больше не будет Пугалом – вместо чучела огородного явится летучая мышь и, недолгим камео из прошлого, бывший добросовестный психиатр доктор Крейн. Но обо всем по порядку, верно? Джон цепляет глазами забившуюся в стену фургона двуличную крысу и на одном только интуитивном уровне чует его страх – боится планов Джокера, а? Верно делает, но увы, Крейн отнюдь не по его душу. Отрывистым кивком головы в сторону выхода Джон будто бы твердит ему требовательное «Вон», а на деле, - Оставь нас наедине, - равнина его спокойствия действует на Эрнеста не менее эффективно, чем подействовал бы агрессивный рык. Двойной агент послушный мальчик, выползает из фургона ужаленным койотом, предварительно взвалив бездыханную на первый взгляд арлекину со своего плеча на узкое сидение фургона; Крейн меряет пол шагами в сторону Харлин, в груди его клокочет предвкушающее волнение. Чем дольше ты ждешь лакомый кусочек, тем больше дофаминовый от него вброс – Крейн снимает очки, прячет их во внутренней стороне пиджака и надевает себе на голову чернильную маску, сливающуюся с остальной одеждой. Растянув по рукам черные же резиновые перчатки, Джон застывает перед Харлин на корточках и аккуратно ставит ей первый укол токсина в очерченную на бледном сгибе локтя вену; эффект от внутривенной инъекции долгосрочнее и при этом быстрее, проникает сразу в кровеносную систему, а оттуда – в самый пугливый орган тела, что есть сердце. Убедившись, что сердечный ритм Квинн участился от действия фобоса, Крейн прикладывает к ее носу смоченную едким нашатырем ватку. Клоунесса открывает лазурные глаза – новая маска Пугала скрывает его такие же синие.

- Квинн. - под токсином голос Крейна грубеет, уходит в утробные низы пещерного монстра. Пожалуй, настоящий Бэтмен не стал бы церемониться с объяснениями, взвалив ослабленное тело преступницы на широкие плечи и отдав его в руки властей, но на то Пугало и не мышь, а фобос подкорректирует все несостыковки с оригиналом, залатав их вместо логических связей поднятыми из под большого камня подсознания головками прожорливых чертей ее страхов, - Ты представляешь опасность не только для общества, но и для себя, - стальные наручники замыкаются вокруг тонких запястий, - Попытка суицида после того, как ты убила Джокера, не оставляет мне другого выбора. Ты пойдешь со мной.
Улыбка клоуна-принца ее персональное обезболивающее и личная же боль; ею пронизано само рождение арлекина на свет из сдержанной оболочки доктора Квинзель; Крейн сдирает с нее этот защитный слой цирка – ты убила его, слышишь, Харли? Его нет, финита ля комедия, шут доигрался; это поистине просто убийственная шутка, после такой и правда только накладывать на себя руки, но он отбирает у нее эту возможность, обрекая на мучительную пустоту одиночества по ее же собственной вине. Не принимая никаких потенциальных попыток сопротивления и мольбы, не готовый вслушиваться ни в мат, ни в ненависть, ни в самобичевание, фальшивый темный рыцарь сжимает предплечье Харли до посинения и грубо вытаскивает ее из фургона, припарковавшегося у липовой психбольницы. Составленная по крупицам руками Джокера и его сподручных новенькая дурка веяла такой степенью безысходности, что Аркхэм на ее фоне воспринимался уютной поликлиникой; казалось, словно бы даже прутья входной калитки были липкие от объявшей их депрессии. У входа внутри черный силуэт с волочившейся сзади супротив выбора клоунессой догоняют люди в медицинской форме; профессиональная деформация даже под токсином должна напомнить ей о том, что это санитары. Они все хаотично, сумбурно переговариваются о крайней степени наказания в психиатрической больнице – говорят, арлекину непременно нужно положить на вязки в карцер, ведь сейчас она опасна как никогда, а клин непременно только клином и вышибают. На вязках больной привязывается к жесткой кровати толстыми саднящими веревками, парализуя его целиком и усложняя дыхание, и все это исключительно в изолированной палате, чтобы крохи социализации с другими несчастными не могли сделать испытание хоть чуточку более легким. В карцере практически не дают пить и есть, чтобы не было нужды отвязывать пациента в уборную – по закону, обездвиживать больного можно не дольше пяти часов за раз (можно дольше, допуская перерывы), но и Крейн, и, скорее всего, Квинзель помнили о реалиях в Аркхэмской лечебнице. Всем плевать на временные ограничения. В первую очередь, самому закону, ибо речь идет о коррумпированном насквозь Готэме. Жестокость против жестокости – добро пожаловать в истину государственных лечебниц, чьи методы не пресекаются законодательством Штат, более чем одобряющих стеснение движения у тех пациентов, кто по мнению врачей представлял из себя угрозу, пускай даже только для себя. Однако, тут сами понимаете, двойной случай – убийство любви всей, ах, жизни и последующий неудачный суицид. У бывшего доктора Квинзель попросту не было шанса избежать кары.

На пути к личному карцеру, в сопровождении персонала и вытащенного словно из-под недр ада непохожего на себя Бэтмена, гонимая своими же кошмарами, Харли столкнется с клетками по обе стороны, в которых истошно вопят настоящие психи. Их всех Крейн успел отравить газовым токсином, чтобы вопли не пришлось имитировать – они были искренние, из самых недр их разъяренных и отчаявшихся тел; полы и стены были до преступного грязные, потолки низкие, свет от единственной лампы в коридоре блеклый-блеклый, мигающий угрозой для эпилептика. Единственное мутное окно было обляпано тремя посланницами Вельзевула – мухи ни за что не смогли бы пережужжать крики заключенных, но очень для этого старались. Под нужную дверь в конце коридора проскочил таракан, семеня лапками по ржавым разводам на кафельном полу; насекомое опередило людское шествие. Остановившись у двери, Бэтмен дальше не идет – кивает мед сотрудникам, безразлично попросив сделать все возможное, чтобы пожизненное заключение Харлин в этих стенах было не слишком травмирующим. У темного рыцаря попросту не было иного выбора. Прости, Харли. Ты сама выбрала этот путь безумия, сама теперь его и расхлебывай; в простонародье это называют ответственностью.
В ближайшие шесть часов пациентка остается совсем одна, парализованная в цепях своего страха; по рукам, ногам и поперек туловища ее сдавливают толстые веревки, а рот во избежание оглушения персонала заклеен широкой изолентой. Однако, у токсина есть срок годности – Крейн отмеряет доведенное действию время и заходит в одинокую комнату до того, как сознание девушки успеет проясниться. На сей раз он просто – доктор Крейн, тот самый замкнутый профессор в очках, что помог амбициозной Харлин устроиться на работу в Аркхэм и тем самым обрек ее на смертельный приговор несчастной любви, но видит бог, в любовь Крейн не верит. Совсем, а потому с двойным удовольствием собирается провести последующие часы, окуная руку в содержимое ее красивого черепа. Разобраться, что это за наваждение. Узнать, какие же потаенные страхи могут заставить человека влюбиться в монстра. И нет, можете смыть в туалет ваши дешевые доводы про Стокгольмский синдром – его жертвы не идут против своих мучителей, оставив последних в настолько беззащитном положении, что приходится разрабатывать вот_такие_вот планы по возвращению любимой игрушки.

На лице доктора Крейна – маска тревожной заботы, натянутая прямо на знакомое лицо. Он садится рядом с кроватью Харли и смотрит ей в глаза, обеспокоенно нахмурив брови.
- Мне жаль, что все закончилось вот так, доктор Квинзель. Я верил в тебя. Увы, порой безумие безжалостно забирает лучших из нас. Хотя бы ты успела освободить Готэм от проклятия Джокера прежде, чем оказаться в этих стенах. Начальство говорит, что это пожизненно, а я не в силах на него повлиять. Сама понимаешь, - Джон доверительно опускает голову вбок, он весь пропитан сожалением, которое его бывшая коллега обязана понять; в рамках лечебницы действует иерархия, как и в любой другой ячейке человеческого общества (приматы, не забывайте про приматов). Джонатан делает внезапный вдох, словно бы он забыл что-то важное, - Нам звонила твоя мать, Шэрон. Известила, что вскоре приедет навестить тебя. Вашу встречу уже одобрили, видимо, решили, что карцера с тебя пока хватит. По секрету… прости, что я сознаюсь тебе, но я не могу держать от тебя тайн. Директор говорит, миссис Квинзель звучала на удивление… разочарованной. На ее месте я был бы более огорчен. Я бы хотел такую дочь, - Крейн мягко улыбается, безжизненные глаза переполняются светлой нежностью. Осторожно проведя подушками пальцев по виску Харли, скользнув ими на озябшую щеку, Джон цепляет краешек изоленты. – Мне... строго запретили, но я так хочу снова услышать твой голос. Насчет три? – он считает до трех беззвучно, шевеля одними губами, и резко срывает с губ арлекины блядский липкий кусок бумаги. На фарфоровом лице остается яркий красный след. – Ч-ч-ч-ч-ч, сейчас все пройдет, не бойся, - Крейн обрабатывает красные участки охлаждающим гелем, дует на них осторожно, с трепетом, с которым гладят хрупких маленьких птиц. – Ты выглядишь такой испуганной, Харлин. Я сделаю укол, тебе полегчает.
Казалось бы, чему тут не верить, но Крейн – точно Иуда, целует клоунессу в лоб, прежде чем ввести ей новую, более концентрированную дозу своего токсина вместо обещанного лекарства. Доктор зажимает ладонь Харли в своей; недавняя забота начинает трескаться, обнажая под собой жадные осколки безумия.
- Расскажи мне, что ты чувствуешь.

Отредактировано Jonathan Crane (2020-03-15 01:06:38)

+3

7

Темнота, липкая и скользкая, как сажа, заполняющая лёгкие канцерогеном при глубоком вдохе, в один жирный росчерк чернильного фломастера окрасила сознание Харли, минутой назад живое и полыхающее беспомощной яростью перед невезучими жертвами её сердечной неудовлетворённости. Стало тихо, почти мертвенно-тихо. Или просто умиротворённо?..
- Раз… два… три. Можешь открывать глаза, милая.
Голос, знакомый женский голос, прорезавший тишину приятным перезвоном звуков самой природы – мягким шумом небольшого ручейка, ласкающего огранённые, очерченные потоком лесные камни; колыханием красочных лепестков на лёгком весеннем ветру, словно грациозные дамы в вальсе, ведомые невидимым кавалером; соловьиной мелодией где-то в вышине – показался неестественным. Его не должно было быть здесь, как и всего остального. Правда?..
Тёплые лучи дневного солнца, так и норовящие позолотой всыпаться сквозь прикрытые по просьбе подруги (ли?) веки, будто сонный порошок Песочного Человека из доброй детской сказки, приятно щекотали кожу, но Харли всё же пришлось открыть глаза, щурясь на свет. Мгновение спустя она посильнее сжала пальцами рукоять овального зеркала и смогла разглядеть в отражении кого-то, похожего на себя. Пшенично-золотые волны свободных от привычно стягивающих резинок волос ниспадали на плечи водопадом воздушной лёгкости, на лице не было броского «сценического» макияжа, только слегка встревоженный и сбитый с толку взгляд двух лазурно-голубых кристалликов; на макушке покоился пышный венок из свежесорванных ромашек.
- Тебе идёт.
Харли опустила зеркало, чтобы увидеть, наконец, обладательницу голоса мифической сирены. Огненно-рыжие кудри обрамляли изумрудный цвет лица Айви игривыми язычками танцующего пламени, губы улыбались, горделиво изогнутые в довольстве результатом кропотливой работы, а глаза излучали гипнотическую ауру; голову её венчал такой же цветочный шедевр, впервые не походящий на часть растительного костюма. Как и царственное украшение Харли, венок Памелы был сооружён из трупов любимых ею цветов, трупов, что вскоре завянут и иссохнут без живительной почвы под ними. Эта деталь вгрызалась в податливо околдованный какой-то неизвестной дрянью мозг гнилостным червяком, предостерегая от безоговорочной веры в происходящее. Но… ей так хотелось верить!
- Тебе тоже идёт, рыжик.
Оглянувшись вокруг, арлекина признала уютный уголок Готэмского парка, где они с Айви любили проводить свободное время, когда город тонул в хаосе и никому не было дела, но сейчас кусочек зелёного рая выглядел удивительно опрятно. Только вот, куда запропастились все люди?..
На внутренний сгиб локтя вдруг опустилась стрекоза, демонстрируя изящные перепонки стекольчатых крыльев, но её красота послужила отвлекающим манёвром для вероломного укуса. От лёгонького сдавливания неприспособленных челюстей не останется и следа, зато обида будет долгой.
- Ко-о-онфетка, у меня для тебя… м-м-м… сюрприз!
Сердце пропустило удар, болезненный стон застрял в грудине где-то на пути к горлу, пуская по телу раскаты электрических импульсов, препятствующих нормальному дыханию, обжигающих, сотрясающих, выворачивающих наизнанку. Передёрнувшись от ещё одного голоса, запечатлённого клеймом в подкорке, в вакууме между явью и сном, Харли медленно, будто страшась слуховой иллюзии, перевела взгляд за плечо Памелы и увидела его. Джокер стоял на расстоянии, небрежно прислонившись к каменной арке, увитой плющом и служившей своеобразными вратами в эту часть парка. Он выглядел вполне обычно, за исключением одной сумасшедшей детали: в вытянутой к земле руке он держал перевёрнутую голову Тёмного Рыцаря. Кровавые струйки обрамляли надетую маску, сливаясь с её чернотой и стекая на траву, как дождь, вскармливающий зелёное полотно живительной багровой влагой. Краешком затуманенного шокирующей картиной зрения Харли могла видеть высокомерное выражение на лице подруги, недовольной прибытием гостя, но беспокоиться о чувствах Памелы сейчас, когда её собственные оглушительно кричали в неверии, было невозможно. Поднявшись на едва гнущихся ногах, Харли медленно стянула с головы венок и выронила его из рук, завороженно двинувшись в сторону клоуна. Травяной ковёр изгибался под босыми шагами, лёгкое платье из светлой ткани парило на крыльях шифоновых нитей, принимая формы облаков; разделяющие их метры несколько секунд казались непреодолимой пропастью. Но вот эта пропасть осталась позади, глаза скользнули по рвано отрезанной от тела голове ненавистного врага всего хорошего, что было в её жизни, растерянно моргнули и прочертили дорожку от залитого кровью рукава фиолетового пальто до его потёртого плеча и дальше к лицу со смазанным гримом, потёкшим после драки, последней стычки с угрюмым линчевателем на их радужном карнавале объятой хаосом жизни. Почему Харли поверила без объяснений, не допуская и мысли о том, что убийство Бэтмена – подделка, розыгрыш, новая злобная шутка, она не знала. Просто что-то подсказывало: этот сон её не ранит, больше нет.
Джокер смотрел выжидающе, как охотничий пёс, волочащий в зубах растерзанную добычу, наблюдал за реакциями с тёмным интересом, всматриваясь в лицо девушки своими угольно-чёрными кляксами вместо глаз и совсем не улыбаясь. Ничего, теперь она могла улыбнуться за них обоих. Протянув руки заводной куклы вперёд, Харли обвила ими шею клоуна и приподнялась на цыпочках, чтобы его поцеловать. Бархатная мягкость живых губ столкнулась с жёсткостью огрубевших рубцов, погружая арлекину в настоящий сон во сне – поцелуи чередовались с улыбками и тяжёлым дыханием, любовными богопоклонническими прикосновениями к шрамам и тихим шёпотом счастливых признаний. Пальцами одной руки она осторожно подцепила за выступ в маске голову Бэтмена и с облегчением отбросила её в сторону, не разрывая очередного согревающего единения и не замечая, что солнце давно закатилось за горизонт, а сад испарился вместе с Памелой; остались только две сплетённые фигуры посреди пустоты. Но этого было достаточного.
Теперь мы будем только вдвоём, только вдвоём, только вдвоём... Посмотри на меня. Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя! И никогда, никогда, никогда не оставлю! Не дай мне проснуться… Ты обещал, слышишь?.. Там, в кабинете Аркхэма, много лет назад, ты обещал удержать меня рядом в этой мечте. Помнишь?..
Этого было достаточно, пока и Джокер не начал таять, как галлюцинация разгорячённого лихорадкой разума или как воспоминание, обработанное утопическими желаниями прямиком из бессознательного слоя дремлющей психики. Бесполезно хватать онемевшими пальцами пространство, пытаясь остановить последние черты от увядания старых фотоснимков, бесполезно просить, ползать на коленях и разрывать связки в кровавое месиво, бесполезно молиться о милости в личном аду – его уже нет. Брошенная кукла, которую некому завести миниатюрным ключиком со спины, сворачивается клубком в объятиях ничего и снова закрывает глаза, начиная падать в никуда.
Неопределённый резкий запах не даёт ей захорониться под толщей извечной тянущей боли, грубо вырывая наружу, в мир, полный боли свежей и пульсирующей. «Квинн» - звучит нечеловечески низкий голос, тот самый, что она надеялась не услышать больше никогда; остатки сна мигом улетучиваются из глаз, теперь в них только чудовищное создание, больше, страшнее и неумолимее, чем когда-либо прежде. Харли готова поклясться, что видит за его спиной стаю голодных летучих собратьев, готовых в любую минуту броситься и выпить её до дна. Что это, ха?.. Содержать настоящих летучих мышей стало выгоднее, чем Робинов?.. Твари оголяют клыки, будто смеются, хихикают над ней, но Харли не боится их, она скалится в ответ, корча издевательскую гримасу. Наручники? Он думает, её сдержат какие-то наручники?..
- Слушай меня, ты, Бэт-фрик…
Пылающая злоба, что начинала подниматься из глубин её язвительного эго, тут же оборвалась, забирая с собой все краски с лица, когда Харли осознала, что именно Бэтмен озвучил в качестве обвинений.
Отрицание.
- Что… Что ты мелешь своей мышинной пастью?.. Я не могла… Не могла!
Она принимается старательно прокручивать в голове все последние события, до которых может дотянуться память: расставание с Джокером, последующие изменения, сколачивание собственной банды и выход на криминальную арену Готэма со статусом независимого босса. Все они выглядят знакомо, но отчего-то невероятно блекло, рассыпаясь от малейшего касания, как трухлявые фрагменты выстроенной собственноручно стены обмана, чтобы обезопасить свой травмированный разум от разрушительной правды. В то же время правда, пробивающая путь через дыры в этих стенах, прожигала бледную, почти прозрачную кожу Харли насмерть, до обугленных костей, словно она была вампиром из старого хоррор-фильма, живущим в изоляции отшельником, боящимся выглянуть за дверь, ведь там – ужас неизвестности. Как потерянные, заботливо вырезанные цензурой кадры киноплёнки, в её запутанном восприятии всплывают сцены других воспоминаний: те, где она пустила пулю Джокеру в лоб перед тем, как покинуть заминированные заброшки, а после смотрела выпуск срочных новостей о долгожданном освобождении города от его самой безумной проказы. И сперва всё было в порядке, но уже через неделю Харли обнаружила себя на шатких конструкциях под индустриальными сводами Ace Chemicals в шаге от прыжка в кислотный чан – один из тех, что фигурировал в историях о происхождении улыбчивого зла – потому что смысл её существования улетучился с его последним вздохом. Арлекина не может продолжать без Джокера – ей просто незачем, а вот Джокер без Арлекины всё ещё способен на многое. Если в истории с химикатами есть хотя бы доля правды, думала она, то и у неё будет хотя бы крохотный шанс стать новым клоуном-принцем, напрочь лишённым страха и жалости; если же нет, смерть – неплохая альтернатива избавления. Увы, проверить так и не случилось. Бэтмен всё это время наблюдал за ней из тени и смог остановить падение до столкновения с бурлящей промышленной лавой.
Гнев.
- ЗАЧЕМ ТЫ ЭТО СДЕЛАЛ?! – вскричала Харли раненным зверем, - Почему ты не мог просто дать мне умереть?! Это не зачлось бы убийством, ты, выродок с больной идеологией! Ты просто должен был пройти мимо! Неужели это настолько, чёрт возьми, сложно для тебя? Ты что, ловишь кайф, вмешиваясь в мою гребаную жизнь, а? Так забери её, забери и подавись, потому что я больше не хочу жить!
Неприступность Тёмного Рыцаря, невозмутимость и несговорчивость пробуждали в Харли ещё больше остервенелой злобы, чем его мерзкий поступок, но сейчас она была похожа на осиротевшую шавку, угрожающую бешеным лаем колёсам бесчувственной машины, плелась на побитых шинами костях ног и не могла никак повлиять на своё пугающее положение - только кричать, биться и упираться от каменного хвата горгульи на предплечье, прекрасно понимая бесполезность своих отчаянных действий.  - Убери от меня руки, гадкая тварь! Убери! И вы не трогайте меня! Нет! Я здесь не останусь! – уворачиваясь от манипуляций санитаров, Харли хочет плакать, но вместо этого распаляется всё сильнее и сильнее, - Вы знаете, кто я?! Вы знаете, на что я способна?! Я выйду отсюда, а когда я это сделаю, - она начинает смеяться, безумно и ужасающе, - Я найду ваших детей и устрою вечеринку обезглавливания! Утоплю, сожгу, изрежу ваших жён! Прикажу надругаться над ними одному здоровяку с огромным чёрным членом напоследок! ОТПУСТИТЕ МЕНЯ! – её вопли могли бы поднять мертвецов, но, к сожалению, в Аркхэме сегодня все были живы и кричали ничуть не тише. Они сжимали прутья клеток, в каком-то сказочном бреду надеясь выломать их, кидались грудью на заржавелое железо, как загнанные в вольеры дикие звери. Должно быть, крыло для простых умалишённых, потому что знакомые Харли, привыкшие щеголять в дорогих костюмах и бить извращённым интеллектом прежде пули, так себя не ведут, к тому же, камеры их выполнены куда более искусно. Но почему она здесь? Теперь и она такая – простая умалишённая в глазах нового управления?..
Торг.
Бэтмен исчезает, бросив великодушно-скотскую просьбу обеспечить ей сносную тюрьму, а Харли начинают подготавливать к вязкам. Даже в наручниках ей удаётся опрокинуть нескольких санитаров, но на усмирение «бывшей безумной подружки Джокера» сбежался, кажется, весь действующий персонал лечебницы. Общими силами и какими-то очередными уколами у них всё же получается успокоить её, временно сделать неупрямой как овощ, чтобы почти беспрепятственно переодеть в больничное облачение. Сознание вновь начинает проясняться, когда Харли обнаруживает себя наполовину привязанной к кровати верёвками. Она решает сменить тактику.
- Эй-эй, парни, - шикает она, едва приподнимая голову, - Всё, о чём я говорила там, вы можете этого избежать. Просто отвяжите и отпустите меня – обещаю, я не буду проблемой. – никакой реакции, будто старых-добрых подкупных санитаров заменили на роботов с несгибаемой волей, - Вы же слышали, что я собиралась умереть? И до сих пор собираюсь. Одной безумной меньше – разве вам этого не хочется?  Система безопасности здесь держится на дерьме вместо клея, ну же! Это смешно! Оставьте меня взаперти – рано или поздно рыжая заявится и перевернёт Аркхэм вверх дном, но освободите меня сейчас и никто не пострадает. Сколько вы хотите, а? Золотые вставные челюсти или домик на островах, подальше от зловонной ямы под названием Готэм?.. Кто первый, того и куш! - последняя верёвка затягивается вокруг лодыжек, один из санитаров молчаливо обрывает кусок изоленты, произнося единственную исчерпывающую фразу перед тем, как покинуть карцер и оставить Харли в сдавливающем одиночестве: - Живи с этим, Квинн.
Депрессия.
Она лежит, опустошённо разглядывая паутины трещин на потолке карцера по сотому кругу подряд. Казалось, Харли изучила каждую досконально, знала мельчайшие зазубрины и могла бы начертить кривой узор с закрытыми глазами. Внешнее спокойствие наступило недавно, ему предшествовала агония – она разъярённо вырывалась, причиняя себе ещё больше боли, словно пыталась наказать себя сверх и без того жестокой меры, стереть кожу до мяса о толстые жгуты, обёрнутые до удушения вокруг грудной клетки, рук и ног; участки тела, особенно пережатые верёвками, наверняка красовались разодранными мозолями под оранжевой тканью тюремной робы, хриплые гортанные стоны тонули под жалким обрывком липучей заплатки – единственного барьера, который отделял Аркхэм от выслушивания изощрённых проклятий клоунессы час за часом; слёзы бессилия, слёзы ядовитой злобы и слёзы скорби засохли у её висков стянутыми дорожками. Почему они не хотят закончить эту бессмысленную пытку милосердием, почему не могут просто дать ей умереть?.. Его улыбка всюду, его смех, не умолкая, проигрывается в ушах, как заезженная граммофонная пластинка, его глаза пристально смотрят с того света с комическим осуждением, прикрываясь шуткой, в которой умер он, а проиграла всё равно она. Почему-почему-почему? Почему ему вечно нужно было гнаться за неуловимым и постоянно искать смерти? Почему он так и не смог отпустить одержимость борьбой с тенью и принять её любовь после всего, что она для него сделала? Почему он заставил её пустить ту клятую пулю? Обида, колющая иглами обнажённое сердце, обескровленное почти, а следом страшное осознание – он её не заставлял. Провоцировал годами – да; испытывал лимиты выдержки ворохом самых разнообразных способов, порождаемых нездоровым воображением помешанного социопата – день за днём; но убийство, как он часто любил говорить – это выбор, который делает человек. Ни больше, ни меньше. И Харли сделала свой выбор под давлением переполненного сосуда преданных надежд, поддавшись секундному импульсу чистой ярости, незапятнанной нежными чувствами к её объекту. В тот злополучный момент она ненавидела его по-настоящему, искренне и незамысловато желала быстрой и безвкусной смерти, но момент разлетелся на части слишком стремительно, навсегда забрав его с собой. Новые слёзы залили прочерченные следы, когда Харли с равнодушием услышала копошение в замке.
Принятие никогда не наступит.
Кто-то поспешно занёс в карцер стул, затем другие, размеренные шаги оборвались напротив её кровати. Индивидуальный визит вне рамок ежеутреннего врачебного обхода? Как трогательно и обходительно, дрянь! Харли чувствует пронзительный взгляд человека, но она всё также смотрит в потолок, упорно игнорируя попытки врача установить зрительный контакт, чтобы знал – в гробу она его видела. Тогда звучит голос, странно-знакомый. Не исступлённо-желанный непредсказуемый тембр её пирожочка, не безудержно презираемый громогласный бас крылатой сущности, бросившей её гнить в клетке среди отбросов; иной, с трудом узнаваемый оттенок страха. Ошеломлённо столкнувшись с учтивым взглядом доктора Крэйна, Харли позволяет заслуженным подозрениям захватить освещённую софитами сцену ускользающего рассудка. Доктор Крэйн, её коллега и давний знакомый, как и она, уже давно не доктор; променяв чистоту личного кабинета на грязь случайных заброшек, а деловой рабочий костюм и очки на мешковатые одеяния и жутковатого вида маску Пугала, как он может приходить к ней на правах нормального добропорядочного специалиста, притворяясь, будто находится по другую сторону баррикад в непрекращающейся битве безумия и здравого смысла? Он такой же поехавший! Кто-нибудь, эй!
Пропуская слова Крэйна мимо ушей, Харли лихорадочно мечется в клетке собственной головы, пытаясь понять, кто же всё-таки сошёл с ума сильнее обычного – она или мир. Пам-пам-парам, страх бьёт битой в барабан! Позабытое имя матери, старой шлюхи, которую Харли без жалости выкинула из своей жизни ещё в старшей школе, ударило хлёсткой пощёчиной – после стольких лет, почему она решила увидеть её? Позлорадствовать, высказать, как же была права, препятствуя её жизненным решениям, получить удовольствие от её унижения в последний легендарный раз? Разочарование Шерон или глупые льстивые речи Крэйна не стоят для Харли и паршивого гроша, она откровенно не хочет видеть и слышать их обоих - она хочет вернуться в тишину самоистязания, уснуть и больше не проснуться. Но кто станет её спрашивать? Брезгливо морщась под прикосновением безумного доктора, Харли закрывает глаза, позволяя сорвать изоленту со своих губ. Проведя по ним языком, она молчит, со скепсисом во взгляде наблюдая за действиями Крэйна. Какую игру он ведёт? Чего хочет от неё? Укол? Он сделает укол?.. Этот подонок травит её своим грёбаным токсином! Ужас осознания широко распахнул глаза арлекины, но её конечности до сих пор были ей неподвластны – она не могла сделать ничего, абсолютно ничего, чтобы воспрепятствовать его невыносимому эксперименту над ней. Игла вошла в плоть, впрыскивая путающую разум отраву – Харли закусила губу до крови, наслаждаясь драгоценными секундами нахлынувшего инсайта перед неминуемым возвращением в колыбель кошмаров.
- Я чувствую… пустоту. – и вот, снова, снова она ничего не помнит и не понимает, снова только одна деталь в водовороте сменяющихся образов и догадок имеет значение – Джокер мёртв по её вине, - Я чувствую, как последняя живая крупица внутри меня умирает в мучениях, чтобы впредь я не могла чувствовать больше ничего. – он мёртв, он мёртв, он мёртв, убит тобой, - Я чувствую его присутствие в этих стенах, но знаю, что это лишь призрак невозможного желания. – Харли потерянно смотрит Крэйну в глаза, сжимая его ладонь почти до хруста, - Убейте меня. Пожалуйста, убейте меня! Чего вам стоит?.. – не находя отклика, она устало отворачивает голову, заходясь в приступе плача, - Когда-то… когда-то я пообещала, что он больше не будет одинок, пока я дышу. И… я всегда думала, что кончу гораздо раньше него, но, на самом деле, я безумно боялась. Не своей смерти нет… того, что моя смерть оставит его наедине с этим миром, снова. Я… - Харли жалобно сдвигает брови у переносицы, оживляя в памяти череду терапевтических сеансов с печально-весёлым клоуном, ставшим её пирожочком, - ...любила его больше жизни. Как… как я могла его убить? – вопрос, не требующий ответа, зависает в воздухе раскалённой пулей, - Скажите… - она всхлипывает, - Вы когда-нибудь любили?..

Отредактировано Harley Quinn (2020-03-19 19:39:42)

+2

8

На экране работающего пыльного телевизора искрилась заставка вечерних новостей. Миловидная ведущая пожелала всем зрителям доброго времени суток и начала выкладывать горячие новости. Сначала речь пошла об эвакуации больницы, расположенной в центре, из-за полученной информации о минировании, после об ограничении проезда на западе Готэма из-за строительства дороги и прочей ерунде. Рука в перчатке потянулась к пульту, но возникшее на экране фото девушки средних лет заставило ее замереть в воздухе.

- Департаментом полиции Готэма разыскивается без вести пропавшая Аманда Рауз. - блондинка широко улыбалась на фотографии, расширив лазурные глаза. - Последний раз пропавшая была замечена на пересечении Отисбруга и Бернли три дня назад. Приметы: на вид 25-30 лет, светлые волосы, цвет глаз голубой, атлетичного телосложения. Была одета в черную кожаную куртку и темные джинсы. Если вы обладаете какой-либо информацией о местонахождении пропавшей, просьба сообщить по телефону, который вы видите на экране. - ведущая уложила на стол стопку бумаг, которую держала все это время в руках и, выдержав небольшую паузу, продолжила. - По данным управления полиции Готэма уровень преступности снизился вдвое после появления... нового Бэтмена…

Неизвестный спешно схватил пульт и выключил телевизор, нажав на кнопку искореженным пальцем.

Полгода назад.

Первый месяц Джокер провел в Аркхэме, наблюдая как неправильно срастаются кости пальцев его правой руки и чувствуя как местами раздробленная челюсть медленно исцеляется, пытаясь обрести первозданную форму. Прикованный к постели клоун все это время бегал глазами по облезлому потолку, натыкаясь на странные мысли у себя в голове. Странные даже для таких, как он. Иногда он часами смотрел на пальцы, облаченные в медицинские шины, едва шевелил ими, рассматривал задумчиво, а после тихо смеялся сквозь закрытый деформированный рот, падая в объятия адской боли. Боли, которая помогает, унося от мыслей, что изводят и ломают, как щепку. Все заживет. Заживет, как на собаке. Ему не привыкать. Психопата с темно-изумрудными глазами множество раз награждали травмами куда посерьезней, несовместимыми с жизнью, которые убили бы любого, но только не его. У Джокера завышенный болевой порог, он всегда идет с болью бок о бок, словно с союзником, и какие-то несущественные переломы не страшны. Но рана от предательства болела сильно, не переставая, острой, режущей болью. Пальцы вернут прежнюю твердость, челюсть встанет на место и снова позволит хохотать, а увечье, которое нанесла арлекина, будет заживать долго и оставит после себя шрам в дополнение к его коллекции. Джокер знал, что этот шрам всегда будет при нем и всегда будет требовать ее крови.

Воспоминания о том дне накрывали клоуна с головой и мучили, как какой-то тайный грех или наваждение. Он прокручивал в голове каждое движение Харли, каждый ее удар, пытался вспомнить ту боль до каждой секунды и тот вырвавшийся смех разочарования перед финальным ударным пируэтом девушки. Ему смешно. Не знает почему, но хочет рассмеяться. Захохотать во все горло так сильно искренне и сердечно, чтобы душевнобольные этажом ниже услышали и поддержали его возглас своими. Джокер чуть приоткрывает рот, насколько позволяет фиксирующая повязка, двигает челюстью, чувствуя острую боль, чувствуя как костные осколки ходят внутри, чуть впиваются в плоть. Ужасно больно, но оттого легче. Боль - его лекарство, которое помогает забыться, загнать в клетку ту половину, что любит. Боль возводит высокие, неприступные стены внутри, что оттесняют ненавистные эмоции и отгоняют мысли, норовящие схватить и кинуть без всякой жалости в мерзкое состояние. Клоуну чего-то не хватает, чего-то щекотливого, назойливого и местами приятного. Лжец. Он пытается лгать себе, убедить, что не знает, но в глубинах разума непрерывно звучит имя. Харли… Харли… Харли…

Почти месяц прошел, а о Квинн ничего не слышно. Как только клоун-принц и арлекина ругались, та почти всегда начинала творить невероятные вещи, чтобы привлечь его внимание. Джокер привык к этому, это давно стало частью его самого. И даже тогда, в тот роковой вечер, когда ее молот хрустнул его пальцы и сильно приложился по его челюсти, клоун не думал, что она исчезнет из его жизни. Думал, что вернется, как и всегда. Всегда возвращалась… Психопат ощущал внутри маленькую надежду, что однажды услышит сирену аркхэмской сигнализации, а затем увидит, как с грохотом распахивается дверь и в палату входит она. Влетает вихрем  со смехом на губах и искренней улыбкой на лице, льнет к нему, мурлыкает, как всегда и все начнется по-новой. Шло время, а надежда клоуна не воплощалась в реальность. Он полон гнева. Не потому, что она предала, а потому, что мысли продолжали жить в голове, которые противны.

Через месяц клоуну вновь ломают пальцы, потому что срослись неправильно. Это не было проблемой ни для него, ни для врача, у которого он наблюдался, но разве можно упустить шанс поиздеваться над телом маньяка и психа? С улыбкой на лице и явным наслаждением коренастый санитар медленно выгибает пальцы клоуна до хруста, добавляя новые переломы вдобавок к тем, что срослись месяц назад. Мужчина пристально смотрел Джокеру в глаза, надеясь увидеть хоть что-то напоминающее страх или хотя бы услышать стон, но тот лишь безэмоционально смотрел и молчал. Он не стонал, его глаза были безжизненны и тусклы, а на лице не проступало ни единой эмоции. Раньше психопат всегда смеялся, когда кто-то из персонала приходил его помучить, но сейчас он не проронил ни единого смешка. Зачем, если ни капельки не смешно? Грусть липкая и назойливая поселилась в нем и, казалось, сейчас даже его вечная шрамированная улыбка превратилась в печальную гримасу. Когда-то веселый и безрассудный клоун превратился в грустного и молчаливого шута без смысла существовать.

Третий месяц пребывания Аркхэме. Переломы срослись, раны затянулись, кроме одной... Джокер был переведен в сырой темный карцер, где не было ничего, кроме голых стен. Привычный смех и крик душевной болезни вернулся в его жизнь, благодаря психам, но сам он не смеялся. Молчал. Грустный клоун продолжал невольно играть роль воплощения печали. В голове то и дело из стороны в сторону метались мысли, возникали образы той, что предала, сломала и оставила на погибель на заброшенной стройке. Прошлое сковывало его разум, словно под гипнозом, а все мысли вели к арлекине. Даже причиняя себе боль, кусая губы до крови, он не мог бороться с наваждением и каждую секунду видел перед глазами только Харли. Днями и ночами напролет Джокер, скованный смирительной рубашкой, стоял в углу маленькой темной комнаты, смотрел в стену, редко моргал и время от времени тихо произносил ее имя. Его глаза пусты, сужены в две точки, обтянуты тусклой зеленой. Для него ни в чем нет смысла и ничто не кажется ему смешным. Тянулись дни, недели, месяцы, а псих все стоял и сверлил глазами точку в стене через темноту, превозмогая усталость, боль в мышцах и сухую боль в глазах.

Однажды стальная массивная дверь карцера со скрежетом медленно отворилась, рассеяв тьму блеклым светом, который резко ударил Джокеру в глаза. Он рефлекторно зажмурился. Клоун сидел в углу, облокотившись о холодную каменную стену, однако холод чувствовался разве что босыми ногами. Он больше не мог стоять на ногах, так как его мышцы атрофировались, лишив возможности двигаться. Длинные рукава смирительной рубашки, не по одному разу обвивающие корпус, в таких условиях служили утеплением. Клоун подумал, что жаль они не додумались до смирительных штанов или ботинок - был бы полный комплект маленького удовольствия. До того, как клоун обрел свою клоунессу, до того, как Аркхэм был сожжен, а после отреставрирован, его апартаменты были куда шикарнее: мягкие стены; какая-никакая сетчатая кровать и окно, через которое он так любил наблюдать за тем, что происходит снаружи. Теперь же его обитель из себя представляла небольшое помещение из голого камня, наполненное кромешной тьмой. Это был один из карцеров, что находился в подвале Дворца Безумия, и потому здесь было крайне неуютно. И если “дворец” был отстроен заново после пожара, то карцеры на этом этаже этой счастливой участью обделили. Видимо, специально оставили для воспитания таких, как он. Но Джокеру это место нравилось даже больше предыдущего, не смотря ни на что. Ведь отсюда, как он думал, если сильно-сильно захотеть, можно услышать еле различимые звуки жизни из помещений пониже. Там, клоун был уверен, под его ногами, еще глубже в проклятой готэмской земле находился настоящий ад. Разве что созданный руками людей.

Пару мгновений спустя, когда его темно-изумрудный взгляд адаптировался к свету бесцеремонно светящейся лампы снаружи, Джокер разглядел перед собой трех санитаров. Двое их них были вооружены шокерами, а вот у третьего в руках был настоящий обрез. И с каких это пор в Аркхэме разрешено применение огнестрельного оружия против больных, хм? Без лишних слов его крепко схватили под руки и выволокли наружу, а после потащили куда-то по коридору. Он не мог идти, продолжал безжизненно смотреть в пустоту, слушая как его ноги волочатся по холодному полу под топот его личной охраны, личного конвоя. Ворох мыслей в голове разбавила забавная ассоциация. Клоун воспринимал эту компанию, как личную охрану. Будто вместо крепышей Тома и Скама, отбывающих пожизненный срок в сырой земле, он приобрел трех местных. Таких же грозных и крепких, но немного поменьше. Двое вроде еще ничего, а вот у третьего, на его взгляд, были проблемы с координацией и вместо того, чтобы целиться в окружающих Джокера людей, он целился в его спину. Его приволокли к какому-то кабинету и когда дверь распахнулась, психопат тихо хмыкнул, вытаращив глаза. За столом уже кто-то сидел. Мужчина преклонного возраста, весь в залысинах и с умными глазами за большими очками резко встал с кресла и поприветствовал всех четверых. Рядом с ним на штативе стояла небольшая любительская камера, видимо, предназначенная для записи сеанса, фиксировать все слова больного. Доктор Ревек, так звали незнакомца, записывал все свои сеансы на камеру, чтобы потом просматривать их. По его словам, это нужно было для исследований. Старик очень был заинтересован случаем Джокера и самолично напросился его лечить. Какая похвальная подготовка к работе, какая предприимчивость и высокопрофессиональное чувство ответственности!

Крепыши грубо усадили клоуна на стул, сильно упираясь руками в его плечи, будто он может промахнуться мимо стула и удалились. Джокер смотрел на старика и изредка моргал, облизывая свои шрамированные губы. И тут началось… Ревек начал нести полнейшую чушь. Судя по всему, маразм давно одолел старика и он - личная кара клоуна в наказание за все, что тот совершил. Старик рассуждал обо всем: от смысла действий некоторых животных до тонкой ткани мироздания. Ревек был вежлив, заинтересован и совсем не боялся психопата. И не удивительно, ведь Джокер сейчас был похож на пациента после лоботомии, он смотрел в одну точку, тяжело дышал и разве что слюни не пускал. Утомительный монолог Ревека отошел на второй план, уступив тоненькому приятному голосу, что внезапно возник в голове клоуна. Суженные зрачки Джокера медленно катаются из стороны в сторону, осматривая кабинет, а затем падают на стол перед ним. Он только сейчас заметил, что это тот самый кабинет, где клоун-принц когда-то обрел свою принцессу. Те самые стены, то самое окно, тот самый стол… Клоун слышит женский крик в голове, слышит обещания, клятвы, которые были даны здесь, а месяцами ранее стерты несколькими ударами. Нужно было убить ее тогда прямо здесь, провести лезвие по горлу и растереть по шее хлынувшую кровь, но он не мог. Не мог тогда и не сможет сейчас. Она нужна ему. Зачем? Джокер обманывает себя, что не знает, списывает все на то, что он псих, но в глубине души он знает ответ.

Проходят еще три недели. Проходят три сеанса психотерапии с Ревеком, который болтал все это время, как законченный псих. Он продолжал разговаривать с молчащим клоуном, глаза которого витали по кабинету каждый раз, заставляя вспоминать. С каждым словом старика, желание Джокера убить его усиливалось, напирало, заставляло подняться и выгрызть маразматику шею, заткнуть, наконец, этот надоедливый усатый рот. Но он не мог. Если старик умрет, то клоуна надолго упекут в карцер и больше он не сможет приходить сюда, не сможет больше наслаждаться воспоминаниями. У него есть потребность бывать здесь, словно индикатор психологического состояния. Это место затягивало его в мысли и воспоминания, которые тревожили, но не ранили, как любые другие. Они не таскали безумца по темным страшным уголкам разума, а нежно проносили по галерее с кадрами из прошлого, бережно, заставляя приятно болеть все внутри. Джокер понимал, что от этого еще хуже, но все равно тянулся сюда и погружался в это место с головой, позволяя окружению не давать ему выходить из состояния страдания. Это сродни гипнозу. В голове поблескивают первые мысли о том, чтобы сбежать из Аркхэма и вернуть сбежавшую игрушку, но прежде немного надломить ей голову… Но зачем? Без нее ведь лучше, проще. Эта слабая меланхолия несравнима с тем, что клоун испытывает всякий раз, когда она находится рядом.  Его рвет на части, словно две силы тянут за руки в разные стороны, разрывая тело ровно пополам, заставляя чувствовать, как медленно лопается кожа. Возможно стоит прекратить все это, чтобы окончательно позабыть о той назойливой женщине? Освободиться от любовных пут, которые рассекают запястья до костей каждый раз, когда она попадается ему на глаза.

Джокер переводит взгляд на Ревека, который рассуждал о том, что животные в отличие от людей ничего не делают просто так. Закатив глаза, клоун облизнул губы, а затем посмотрел в аркхэмскую камеру в углу, что тихо наблюдала за сеансом. Мистер Джей вспомнил, что когда тебя снимает именно аркхэмская камера, обязательно нужно улыбаться и тут же его уродливые шрамы поползли в стороны по щека, опережая растягивающиеся в безразличной улыбке губы.

- Хм, прошу проще-е-е-ения… - обратился он в камеру, будто эту запись будут просматривать сотни людей.

Джокер медленно и неуверенно поднялся на ноги, прервав лекцию старика, чуть запрокинул голову назад, не отводя взгляд от жертвы, а после кинулся на него через стол, повалив на пол, вгрызаясь желтыми клыками в шею и откусывая кусок шейной плоти. Откусив большой кусок, клоун откатился с тела Ревека в сторону и сплюнул кровавую жижу на пол, а после, зажмурив глаза, захохотал хрипло и ужасающе, сыскав поддержку других психов на этаже. Ревек лежит на полу, прижав ладонями дыру в шее, из которой кровь чуть ли не бьет фонтаном, хрипит, захлебывается, выталкивая алые пузыри изо рта.

За месяц до встречи с Харли.

- Джокер, эта сучка все к рукам прибрала! Все твои люди перешли к ней… кхе-кхе-кхе - важно заявил полноватый мужчина, выпустив сигаретный дым изо рта. - Как только тебя упрятали в Аркхэм, она явилась с толпой ублюдков, которые присягнули ее аппетитной заднице, и всех поставила перед выбором: либо мы с ней, либо мы в земле. Рори… Рори не согласился и тут же отправился кормить этих ее паскудных гиен.

Клоун сидел на пассажирском сидении справа от мужчины и молча смотрел в окно, упершись локтем в дверь. За рулем сидел один из людей Джокера, которые следили за его территориями, когда тот отсутствовал. Монти нервно бил ладонями по рулю и брызгал ядом, жалуясь, что Харли Квинн забрала все, но это было неважно. Мистера Джея никогда не волновали его территории, деньги или люди. Деньги в любой момент можно украсть, людей набрать, территории захватит, весело проведя время, а Харли была одна в своем роде и она его собственность, игрушка, которую он не хочет терять.

- Эти пять гребаных месяцев весь Готэм трубил о том, что тебя нагнула баба и все отобрала. Послушай, босс, нужно что-то делать… - мужчина нервно затянулся. - Убьем сучку и дело с концом, а? - Монти бросил вопросительный взгляд в сторону клоуна, а затем чуть вывернул руль.

- М-м-м… Рори, Рори, Рори… Не припомню такого, хм. Этот Рори кормит блохастых а ты цел и невредим, я смотрю, м? - Джокер провел языком по своим губам. - Когда я смотрю на… тебя… Знаешь, что я вижу? Знаешь… - он быстро облизнулся, - я вижу на твоей шее ошейник, но он не мой. - клоун перевел взгляд на Монти и чуть кивнул, устало пожевывая губы. - Я о-о-очень расстроен, Мон-ти. Уверен, что это написано на моем… - хмыкнув, он обрисовал ладонью свои шрамы. - На моем лице. - Джокер едва моргнул, смотря Монти в глаза, а после перевел взгляд на лобовое стекло автомобиля.

- Дж.. Джокер, яя… - на лбу мужчину выступили капельки пота, увлажняя причесанные на лбу редкие волосы. - Она убила бы меня! Я, да, я притворился… Я-я твой человек, поверь мне, Джокер! Пожалуйста…

- Не люблю я притвор, Монти. Но… - Джокер взглянул на мужчину, сощурив глаза. - А че ты нервничаешь? Думаешь, я убью тебя, м? Нет-нет-нет… Ты, конечно, умрешь, но не от моих рук… обещаю. - он быстро облизнулся, смотря в зеркало заднего вида. - Там, в Аркхэме, я думал, что оставляю свой город в наде-е-ежных руках. - клоун посмотрел на ремень безопасности, что огибал тело мужчины, но не был пристегнут. - А ты прав, с конфеткой нужно что-то делать. - произнес мистер Джей неторопливо пристегивая себя ремнем безопасности. - Будь уверен, дружище, я тебя не убью… нет. Ты ве-е-ерный пес. И я люблю людей за рулем… Хм, но-о-о… Есть одна проблемка!

- Какая, Джокер? - Монти затянулся и выкинул бычок в окно.

- Не люблю, когда пренебрегают техникой безопасности. На дорогах вся-я-якое случается… - Джокер резко схватился за руль и повернул его вправо, направляя автомобиль в столб. Машина с грохотом влетела в столб, сминаясь впереди в подобие гармошки. Обширное тело Монти прошибает лобовое стекло и вылетает наружу, скользит по асфальту пару метром, оставляя за собой кровавый след.

Сейчас.

Джокер стоит, затаив дыхание, и слушает беседу Крэйна и Харли. Он вновь слышит этот тоненький приятный голосок, но наяву, а не у себя в голове. Сгорбившись, клоун упирается лбом в металлическую дверь и тихо смеется, потому что рад вновь услышать ее. Фантомный шрам, оставленный предательницей, начинает ныть, шептать, требовать крови. Он осматривается по сторонам, бегает глазами по декорации, созданной специально для нее, и видит перед собой это место до преображения. Зачем? Зачем он это делает? Прикидывается, будто это всего лишь очередная шутка, будто в этих действиях, как и в других, нет логики. Знает, что снова будет больно рядом с ней, что внутри снова начнется борьба, он знает, что врет сам себе. Нагло лжет, что она не нужна ему, что без нее проще, но нет, не проще… она нужна, как никто другой. Харли - вирус, что давно проник глубоко внутрь него и захватил словно железными тисками. Джокер делает вид, внушает себе каждый раз, что она всего лишь игрушка для него, забавная вещица, которая ушла без разрешения, но это не так. Все вранье, роль, которую он играет годами. Клоун знает, что она нуждается в нем точно так же, как он нуждается в ней. Он запутался в этой девушке и не хочет распутываться. Зачем же все это? Для чего? Проще же заявиться с цветами и извинениями, проще дать ей то, чего она всегда желала. Не проще… потому что он Джокер и не может без жестокого розыгрыша. Джокер разыграет Харли, проучит ее, покажет свою безумную любовь, но по своему. Он слышит вопрос про любовь, вспоминает ту клятву, закусывает губу и шевелит искореженными, кривыми пальцами в перчатке. Больно… Боль сильная и назойливая охватывает запястье целиком. Клоун опять тихо смеется, а после бросает взгляд вперед, смотрит мгновение пристально, будто сквозь металл и хватается неуверенно за ручку, тянет дверь на себя.

Джокер заходит в карцер медленно, неторопливо. Доходит до центра помещения и останавливается, чуть улыбается, а затем поворачивается к обездвиженной Харли. Щурит глаза наигранно, будто вспоминает ее имя.

- Скучала по мне, м? - клоун медленно подошел к ней и опустился на край кровати. - А что ты так удивляешься? Мы оба знаем, что я прочно в тебе засел, Харли! - он облизнулся. - А ты? Ты когда-нибудь любила? Любила настолько, чтобы… эээ… отдать жизнь? Знаешь, забавно выходит… хм… - Джокер отводит взгляд в сторону, вспоминая слова Квинн. - Когда-то ты говорила мне, что жизнь готова за меня отдать. Я и подумать не мог, что именно мою! - он хрипло засмеялся во все горло, чуть запрокинув голову назад. - Хотя… Оу, я сомневаюсь, что ты любила. Ты просто потеряла голову, конфетка. - в руке, за две светлые косички, клоун держал отрубленную голову девушки. На лице отделенной головы застыл безмолвный крик, а лазурные, слегка тусклые, как рыбий глаз, застыли расширившись от страха. На лицо был нанесен грим чем-то похожий на тот, что Харли нанесла себе на лицо, когда они с Джокером впервые сбегали из Аркхэма. Он поднес голову ближе, ухватился пальцами за ее подбородок. - Ой-ой-ой.. Ты больше никогда не будешь один, Джо-о-окер! Я тебя не оставлю! - тоненьким голоском верещал псих. - Чушь! - грубо выкрикнул он и откинул голову в сторону на пол. - Ты совсем потеряла… голову.

Джокер улыбнулся, смотря в глаза Харли, а после перевел взгляд на Крэйна, который делал вид, что обдумывает заданный ему вопрос.

- Знаешь, никогда не любил Пугало. Все эти его микстурки… Но стоит отдать ему должное, его доза пробуждает в тебе… меня. Я недооценил его талант, хм. Одна доза и величайшая трагедия твоей жизни превратилась в комедию! - он снова язвительно смеется, не отводя взгляд.

Зачесав волосы назад и заведя руки за спину, Джокер встает с кровати и делает пару шагов в сторону головы, повернувшись к Харли спиной, а после недоверчиво смотрит на Крэйна.

- Отчасти… если хорошенько подумать, ты сдержала обещание. Теперь я точно не буду одинок. - задумчиво произнес мистер Джей, переведя взгляд на Харли. - Ведь я мертв, Хар-лин! Мертв! А вот ты останешься одна… - он наигранно осмотрелся по сторонами. - Здесь. Навсегда. Ты этого хотела, хм? Провести вечность в этой - разведя руки в стороны, клоун приподнял брови, сморщив лоб, - башне? Хотела или нет, но теперь это твоя башня, а я твое напоминание. Оу! Для пущего эффекта я кое-что подправлю… Я выгляжу совсем не так, как нужно. Помнишь? Сначала ты сломала мне пыльчики. - Джокер медленно хрустит кривыми пальцами, выгибая их в обратную сторону по одному с улыбкой на лице. - Потом ты раздробила мне челюсть… Хм, но я не буду, потому что мне та-а-ак много нужно сказать. А после контрольный выстрел, оборвавший смех… -он медленно подходит к луже крови, рядом с головой на полу, обмакивает указательный палец и рисует себе на лбу кружок, символизирующий пулевое отверстие. - Напоследок ты запомнила меня таким, верно? И будешь помнить всегда… О, кажется я отвлек внимание. - Джокер садится на край кровати. - Так что там он хотел сказать про любовь, хм?

+2

9

Крэйн молчит, должно быть, делая заметки в свой мысленный врачебный блокнот, изучает содержимое её черепной коробки, выпотрошенное наружу, как пиньята с подтаявшими шоколадными конфетами, у которых давным-давно истёк срок годности. Симпатичное, аппетитное, имеющее чёткую форму теперь превратилось в жалкое, омерзительное и аморфное – такое только в урну. И Аркхэм послужит подходящей урной для неё – к чему упираться? Жизнь или смерть – накачанная местной дрянью она не почувствует разницы; можно расслабиться и позволить себе медленно сгнить заживо. Добро пожаловать в реалии восстановительной медицины для преступников с плохим чувством юмора!
Апатия, охватившая тело и мысли после непродолжительной вспышки гнетущего отчаяния, вызванного верой в смерть её бога, воздвигла пуленепробиваемые стены вокруг истекающего чёрным веномом сердца – хуже уже не станет, просто не может. Когда умирают боги, что остаётся смертным?.. Сказать последнее «прощай» исчезающей цивилизации и сгореть в огне апокалипсиса. Нет обходных путей и запасных вариантов, нет желания встретить завтрашний день, без него - нет больше ни-че-го.
- Если вы действительно хотите помочь, вколите мне что-нибудь, чтобы я могла уснуть. И снова увидеть его. – пустой взгляд в созвездие трещин на потолке, брошенная в робкой надежде фраза, ком в горле, стягивающий связки. Вместо ответа Крэйна Харли слышит, как вновь отворяется железная дверь в её карцер, и вновь ей плевать. Она не шевелится, не пытается даже посмотреть на вошедшего – продолжает равнодушно играть роль живого трупа, которому позабыли прикрыть веки и отказались расщедриться двумя монетками Харону на мятную жвачку. А ведь у него, должно быть, смрадное дыхание. Вечность на плаву по тлеющим грешным душам, брр! По-настоящему адская работёнка! Череда безумных, оторванных от контекста образов, пробегающих по опустевшим улицам её ватного, разбитого сознания, резко оборвалась, когда посреди карцера прозвучал новый голос. Солёный водопад нахлынул на глаза, спутанные мысли превратились в слепящий белый лист, лёгкие разорвало в грудной клетке порывистым вздохом так, что альвеолы натянулись на рёбра, как бусины на леску - Харли вперила потрясённый взгляд в Джокера, задыхаясь немотой.
- Пирожок?.. – едва различимым шёпотом проронила она, наблюдая, как галлюцинация опускается совсем рядом. Видеть его вот так, невыносимо реально – больно, но эта боль снова делает её живой; эта боль в тысячу раз лучше ясности, в которой нет место баюкающим фантазиям. Чёрт возьми, вколите мне ещё этого вашего дерьма, доктор Крэйн! Заставьте его не уходить, заставьте остаться. Умоляю. Он шутит, темно и мрачно, в своих лучших традициях, и Харли бессильно сжимает кулаки, понимая, что он прав. Абсолютно, исчерпывающе прав. Да и как он может не быть, если это персонифицированная часть её собственной психики, затопленная чувством вины, говорит его рваной улыбкой? Его улыбка – её вакцина на атропине, расширяющая зрачки гипнотическая утопия, парализующая дыхание заржавелой цепью, сдавленной вокруг тонкой шеи с бьющимися в рефлекторном возбуждении венами; пропуск в вожделенный делирий. Она смотрит и не может оторвать взгляда, хочет протянуть ладонь и прикоснуться, но путы не позволяют – это заставляет кричать, бунтовать, вырываться.
- Развяжите меня! Развяжите! – Харли смотрит на Крэйна, яростно сверкая глазами, но видит только его задумчиво опущенную голову, будто внеземной дизайнер проекта её сумасшествия поставил время на паузу. Она не знает, распространяется ли эта иллюзия на её осязательные рецепторы, но ощущает непреодолимую тягу проверить – прижаться к нему, почувствовать все знакомые неровности его кожи своей, обнять, целовать и никогда больше не отпускать, даже если это будет значить – навсегда превратиться в палатное растение. Однажды она не могла дотронуться до него из-за невидимых верёвок, которыми её запястья связывал профессиональный договор в Аркхэме, теперь – из-за реальных. Слишком смешно, чтобы грустить; слишком грустно, чтобы смеяться.
- Т-ты сомневаешься?.. – переспросила Харли, ощущая, как море раскаяния разбавила обжигающе-шипучая капелька гнева. Конечно, она всегда знала, что Джокер не способен признать и принять её чувства, но его призрак мог бы быть чуть менее жестоким. В конце концов, что он будет делать, когда Харли не станет, чтобы его воображать? Ничего, вероятно. Совсем как настоящий, он демонстрировал удивительное безразличие к деталям своего существования; совсем как с настоящим, Харли не могла отыскать ни одного рычага давления на его неудержимо хаотичную натуру инкарнированного зла. Что-то неизменно даже в смерти. Только теперь, оторвавшись от его болезненно-безответного лица, от его ядовито-зелёных глаз и ломанной улыбки, она заметила, что Джокер пришёл не один. Если можно было так выразиться. Сглотнув перед видом отрубленной головы незнакомой девушки, довольно красноречиво напоминающей её саму, Харли сощурилась, с холодной молчаливой злобой переживая сцену кукольного театра в исполнении клоуна из подземного цирка - несколько капель крови упали на губы и она невозмутимо сняла их языком.
- Это ты оставил меня! – прокричала арлекина в ответ, когда маленькое представление окончилось. – ТЫ! Как тебе удаётся не замечать гнилого бревна в собственном глазу, а? – поражённо качая головой, Харли пылала обидой, на время вытеснившей собой вину, - Ты бросил меня, не сказав и слова, ушёл, пропал на месяцы, спрятавшись за маской просто потому, что заскучал без Бэтмена! Ты был рядом, видел каждый день, как мне плохо без тебя, но даже не думал разрушить свою «остроумную» легенду. Почему? Почему я так мало для тебя значила? Почему меня всегда было недостаточно? Скажи мне, почему?.. – постепенно гневная речь Харли превратилась в жалобную, а Джокер делал вид, что не слушает и даже не слышит – с чем сложно было поспорить, ведь в объективной реальности (если таковая – не выдумка) его здесь не наблюдалось, - Мне не нужны были деньги и драгоценности, я готова была жить в грязи и на помойках, выполнять любые твои поручения – самоубийственные настолько, что Уоллер и не снилось! Я не хотела тебя лечить, не собиралась делать кем-то, кем ты не являешься. Единственное, о чём я просила взамен – быть рядом. Посмотри на меня! – он не смотрит, рассуждает, глядя на Крэйна, застывшего в стоп-кадре, и смеётся-смеётся-смеётся, прорезая воздух заточенной правдой, а Харли до сих пор не понимает, зачем Пугалу эта игра, но охотно участвует в ней, потому что думает с обречённой убеждённостью, что другого способа оживить Джокера нет. «Ты убила Джокера… Освободила Готэм от его проклятья… Я мёртв, Хар-лин, мёртв!» - звучит какофонией расстроенного оркестра в забитых гвоздями ушах. «Прекратите… Пожалуйста, хватит! Хватит!» - мысленно, она сжимает виски ладонями, сдавливает до треска в кости, но не может остановить крик, который вырывается из груди бесцельным грузным ударом по клавишам контроктавы – безумно далеко от её привычного, почти игрушечного тембра трагикомичной куклы. – ХВАТИТ! Хватит повторять мне об этом… - процедила она сквозь зубы сломлено - голос обрамляет дрожь, - Я знаю. И мне жаль. Мне жаль, пирожок… - Пэмми скажет, что она поступила правильно. Любой, у кого имеются минимальные установки самоуважения, скажет, что ей не о чем жалеть – совсем наоборот, впору праздновать долгожданное освобождение! Но все они могут отправляться прямиком к дьяволу – сперва пусть наденут её костюм, завяжут волосы в два глупых хвоста, проживут и прочувствуют всё, что он для неё значил. – Прости меня, пожалуйста… не… не уходи. – Харли закрывает глаза, зажмуривается, чтобы не видеть, как он себя истязает. И услужливые напоминания мозга о том, что всё это не взаправду, вовсе не помогают – наоборот, подливают бензина в горящий дом её рассудка, снова и снова нашёптывая из огня злыми беспощадными языками, что содеянного не исправить, мёртвого не поднять из могилы. Сожаления – её удел.
Он спрашивал, каким она запомнила его – в шутку, скорее, чем всерьёз. Для него ведь всё – шутка, включая собственную жизнь.
- Я… - Харли открывает глаза, чтобы сложить очередной невразумительный ответ, пролепетать новую просьбу дрожащими губами, но, как только взгляд касается Джокера - вжимается в кровать с застывшей на лице маской ужаса. Он выглядит иначе, уже не живым – полуразложившимся трупом. Не бледная, но серая кожа лоскутами отслаивается от плоти, пока плоть сходит с костей, как масло с ножа; глазные яблоки вытекают из глазниц – в них, как в уютных кукольных домиках, поселились черви; аккурат посередине лба зияет сквозное отверстие, пробитое роковой пулей. Кошмарное эхо любимого садится рядом, как ни в чём ни бывало, осыпая относительно чистую постель могильной землёй, и Харли снова начинает вырываться, пуская кровь под туго стянутыми верёвками. Но в этот раз не для того, чтобы быть ближе, а для того, чтобы быть как можно дальше - убежать и закрыться, забаррикадироваться арматурой от порождения своего же отравленного сознания. Она наивно позабыла, что токсин Крэйна может приносить не только сладостную боль, но и другую – тошнотворную, выворачивающую внутренности наизнанку, выгибающую суставы в кататоническом припадке, гасящую всякий свет.
- Оставь меня в покое, соломенный ублюдок! – взвыла Харли, продолжая истерично биться о верёвки, - Забери своих монстров прочь! Забери их от меня! ЗАБЕРИ!

Отредактировано Harley Quinn (2020-04-12 22:30:59)

+2

10

Все должно подчиняться строгим законам рацио и обосновываться банальными инстинктами, у всего есть заземленные научные объяснения, благодаря храбрым еретикам-школярам накопленные и развитые в достаточной мере, чтобы объяснить даже феномен этого цирка, что раскрылся перед глазами доктора, о, он уверен. Любви так каковой быть не может, все сводится к совершенно банальному – ты нужен мне, а я тебе, и оттенки здравости отношений далее зависят уже от самой сути нужности. Крейн не видит никакого смысла в том, чтобы отвечать, пока арлекина просит ее убить, драматично заявляя, будто любила клоуна больше жизни. Нет, не любила, все гораздо проще, Харли, понимаешь – быть зависимым это удобная позиция, за тебя все решают, забирают всю тяжелую ответственность на себя, ну и что, что взамен иногда прилетают побои, с кем не бывает – возможно, наличие их успокаивает эго, ведь синяки и гематомы хорошо доказывают как минимум небезразличие; а что до Джокера, а, в конце концов, он прекрасно вписывался в определение нарцисса, и когда твоя собственность, к которой ты возымел слабость развить привыкание, решает зажить своей жизнью, это не может не ранить, но и отправлять любимую неповторимую игрушку в утиль больно, это ощутимая утрата полезного инструмента. В мире Крейна все складывается так лаконично и просто, тогда почему, черт возьми, почему в этой палате так много истероидного шума и неподдельной боли?

Такой наивный-наивный вопрос, со вкраплениями какой-то изнасилованной надежды – он, возможно, застает Пугало врасплох, ибо еще никогда в жизни его не спрашивали, любил ли он. Буквально никто. Знали, очевидно, отрицательный ответ заранее и трезво не видели в этом смысла, но Харли Квинн на то и Харли Квинн, чтобы абсолютно игнорировать смысловую нагрузку в угоду бесноватого чувственного. Оцепенение кусает Джона за язык, парализует его вместе с телом, а он объясняет свое собственное молчание просто тем, что по правилам он должен задавать вопросы на сеансе, а не наоборот (словно бы остальные правила психотерапевтической практики он соблюдал безукоризненно). Тем не менее, ступор до конца скрыть не удается – бровь взлетает на миг, очки начинают давить на виски; спасибо Джокеру за отменную работу, Харли не концентрируется на вопросе и уходит в мольбы вколоть ей еще что-нибудь, чтобы снова увидеть его. Крейн усмехается про себя. Крейн уходит в розыгрыш – замирает целиком, как глиняное изваяние в заброшенной что людьми, что самими демонами больнице; непременно, она увидит Джокера совсем скоро.

Логика Харли, однако, забавляет (как и само это словосочетание) – со второй дозы позабыв, что доктор Крейн есть Пугало, она посчитала, что лечащий врач правда будет закачивать ее снотворными, чтобы сделать ее ближе к тому, кто послужил началом всей этой ментальной проблеме. То бишь, Крейн не совсем мог увязаться за тем, насколько Харли продолжает осязать реальность, как сильно позабыла о канонах врачебной этики и вообще, в каком измерении она сейчас находится. Что ж, оно только на руку – тем проще будет свести ее с ума еще больше, когда наконец появится клоун; получай, Харли, то, что ты просила – с очаровательным бонусом в виде отрубленной головы очень символичной блондинки. Голова Джона опущена в блокнот, словно под гнетом задумчивости, неподвижна, но глазные яблоки гуляют прицелами по сцене – вид истекающей крови из места обреза гипнотичен, а суть этого +1 забавна. Чего добивается Джокер, если в этой истории мертвый – он? Что и мертвым он ее из-под земли достанет? Что ей стоит продолжать бояться за свою жизнь даже тогда? Это попытка показать, кто здесь папочка? Тогда зачем, почему, нахуя эти раскаленные-распаленные речи про предательство и любовь? Крейн всегда мог уловить небезразличие Джокера в каждом кирпичике этого странного плана, но одно дело списать все на уязвленную гордость и некоторую привязанность, чем вот это: Джей словно бы действительно чувствует, что его предали, не сдержав громкого обещания. И да, театральный посланник из ада сколько угодно мог быть отличным актером, но не настолько же, блять, и почему его может подлинно ранить подобие предательства, если сам он систематически не сдерживает никаких своих обещаний, ломая удобную куклу так, как ему заблагорассудиться; какое отчаяние, что кукла решила ломаться теперь сама, да? Но все оказывается не столь просто, рациональность испещряется в постылый песок, Пугало слушает, все больше падая в яму непонимания. Нет, это не любовь, пускай даже не пытаются – скорее, какая-то совсем болезненная форма взаимозависимости, которая, тем не менее, работает. Пальцы клоуна хрустят мурашками по хребту доктора – подозрение о том, что Джокер так и не осмелится убить ее в конце шоу, крепнет, обрастает плотью и кровью. Кажется, Готэм ждет дивная пирушка по возвращению пестрого тандема в массы, словно бы недостаточно настрадался – Крейн и рад многостепенному преумножению страха в городе, даже если не причастен к нему напрямую; любую волну можно обуздать и усилить ее течение.

Если все же сделать вид, что этот абсурд и есть любовь, то губительная ее сила от этого не отменяется. Джокер полюбил и стал своей тенью, растрачивая гениальность на подобную чепуху, на попытки что-то доказать убежавшей бубновой королеве. Ему повезло, что среди перебежавших на сторону Харли крыс нашелся особо мерзостный грызун, согласившийся доставить ее сюда. В конце концов, ему правда повезло, что Харли бы ни за что не стала его убивать на самом деле – это ли не удачное стечение обстоятельств; Джей изрядно отвлекся от своей дихотомии с темным рыцарем и игрой в идейный хаос на дела сердечные, и это – пята Ахиллеса. Что же до Харли – любовь уничтожила ее настолько, что она скорее возжелает умереть, чем жить дальше без него, и вся ее независимость словно бы была направлена на то, чтобы привлечь его внимание и показать – я и так могу, смотри, пирожок, смотри! Привлекла, молодец, пожинай теперь плоды своей любви веревочными узлами вокруг птичьих костей – сама ведь говорила, тебе достаточно, чтобы он был рядом. Какая отвратительная слабость. Как ужасающе слабы эти двое в силе своей так называемой любви. Брезгливость разрастается по горлу Крейна вакуумным спазмом – будь он собственным пациентом, легко бы разглядел горечь от хронического одиночества вместо презрения, но вы знаете эту историю – в чужом глазу сук, в своем бревно. Да-да, ту самую.

А правда в том, что в его парадигме ни один человек не заслуживал его любви, будучи сгустком обмана, предательства, страха, эгоизма, блядства, прочих восхитительных добродетелей имени homo не-sapiens – они все до единого есть прямоходящие твари, не способные на превосходство над своими инстинктами, они прокаженные как вид, все их мотивации и действия исходят из собственной изначальной неполноценности. О, Крейн и сам не исключение, и сам он не считает, что заслужил чью-либо любовь – не за что любить Пугало, ибо не просто он презренный человек, а человек презирающий; поди, окуни в грудь такого руку в надежде нащупать сердце и вытащишь ее смердящей кислотной нефтью. Возможно, в самой подкорке подсознания Джонатан даже ревновал: взрывной хаос заслужил в итоге чью-то любовь, а его зыбкая тихая могила могла только отталкивать приближающиеся к ней души. Во многом – из страха сближения. Пугало само боялось – шутка ли, посвятить всю жизнь мести этому миру, чтобы в итоге признать хоть кого-то в нем достойным заботы. Такие противоречия нельзя залатать ни одним, даже самым вопиюще софистским аргументом.

Когда-то давно, на самом деле, Крейн вроде бы даже и пытался в любовь – время все стерло, превратило в безжизненную картотеку, часть которой смыло избирательной памятью; в старшей школе, помнится, исподтишка посматривал на главную красотку-стерву класса щенячьими глазами, горбясь за задней партой, даже готов был ради нее на что-то там, знаете – заботиться, помогать с интегралами, все это стандартное-смешное-трогательное, что прилагается в школьный пакет; взамен, пожалуй, требовал самый минимум – не высмеивать его чувства, не лгать совсем откровенно, не избивать (пожалуйста) и просто быть, блять, рядом, но девушка с вульгарным именем Шерри решила пройтись огнеметом по всем пунктам сразу, втершись в его доверие внезапной, такой не укладывающейся в голове взаимностью. Ее лжи хватило на столь долгое время, что Джон даже поверил в это чудо; тем больнее было узнать, что все это было ради пари – и когда она потянулась к нему за первым их поцелуем, с открытыми глазами сверкая злорадством в его мечтательно закрытые, занавес упал, зрители обнародовали свои лица, воодушевление Джонни сползло с лица комьями неверия и отрицания. Впрочем, это из него выбили быстро – подлинный парень Шерри хорошо умел бить ногами, а его смех в унисон с ее – добивал ту часть, что было не достать через физическое избиение. Первая любовь на вкус оказалась как концентрированное железо, и Крейн плевался еще долго. Затем убил ее, конечно. Буквально. Сбил Шерри на машине. Дружок ее, сидящий с ней все в салоне, выжил и по сей день был подключен к аппарату жизнеобеспечения – семья его была глупа, верила отчего-то, что когда-нибудь он очнется, но Пугало дозирует слишком умело, чтобы допускать такие хэппи энды.

Полная внутренняя смерть пришла не сразу – была еще храбрая Бекки, послужившая причиной обнародования Пугала и его радикальных методов лечения, и пожалуй, Крейн любил ее достаточно, чтобы проникнуться уважением за силу воли и, став очевидцем ее страхов, так невыносимо похожих на его собственные, предложить ей присоединиться к нему. Однако, то ли ему не хватало отменных навыков манипуляции как у клоуна, то ли бедняжку Олбрайт зачморили недостаточно, чтобы она ополчилась против человечества, но он получил решительный отказ. Любви оказалось недостаточно, страх пересилил ее троекратно – Крейн испугался ее света как огня, не желая видеть, что кто-то с идентичным опытом может принять сторону сострадания и желания помогать тем, кто отверг тебя. Это правда страшно. Это обесценивает твою драму и выставляет тебя тем, кто ты есть – трусом, не сумевшим справиться со своими демонами и пустившим на свои чертовы комплексы весь незаурядный интеллект, весь невозможный потенциал, какая же мерзость – нет, такого Джон не выдержал и решил проблему просто. Убил и Бекки. Точнее, очень хотел – избитое тело дожидалось последнего контрольного удара, когда на горизонте вдруг замаячил Бэтмен. В больничные койки он тогда нагромоздил сразу два тела, но одна из них уехала в Аркхэм. Джонатан больше не искал Бекки, чтобы закончить начатое и добить таки смертное тело – что-то каждый раз останавливало, гуляя между нерешительных ног скулящей собакой сожаления. Впрочем, оно ли имеет уже значение – Крейну было, чем заняться и без того, вот только реальность кидала какие-то путающие карты. Сегодня утром он был настроен впитывать страхи арлекины, препарировать ее на персональные ужасы, а получил вот это. Абсолютное обожание Галатеи в адрес своего Пигмалиона. И все страхи ее были связаны с потерей его, не более. Ничего более сокровенного, ничего по-настоящему ужасного – и это и было подлинным кошмаром.

Весь на взводе, величайший артист с переломанными пальцами садится на край больничной кушетки, так некстати напоминая о вопросе Харли и совершенно мастерски сохраняя самообладание в ответ на все резонные, на самом деле, укоры Квинн – ни одним жестом не выдал он того, что не является просто видением больного разума. В этом плане, ставить себя на паузу намного проще – доктор с детства отточил навык сливаться с антуражем, иногда настолько, что замедлялось сердцебиение даже в моменты страха – бабушка, конечно, была женщина взрывная; наделаешь лишнего шороху, не так вдохнешь, и быть тебе оклеванным воронами всю ночь в оставленной богами часовне. Замирание приносило какой-то намек на успокоение, казалось – перестанешь шевелиться и побочно перестанешь существовать, а вместе с жизнью закончится и страдание. Последний подарок смерти в том и был, что больше не надо будет умирать. Крейн трактовал это буквально и предпочел умереть при жизни – так что там он в самом деле собирался сказать про любовь? Да просто посмотрите на Харли. Ее состояние говорит заместо тысячи слов. Вот она, величайшая комедия, а не все эти веселящие газы. Ну да и ладно. Мы отвлеклись, конец антракту, добро пожаловать обратно в театр абсурда.

Джонатан отмирает резко, словно бы его и вправду кто-то поставил на паузу таинственной кнопкой на пульте и затем милосердно позволил вернуться в жизни нажатием на «плей».
- В чем дело, Харлин? Ты сама попросила помочь тебе заснуть, чтобы увидеться с ним снова, а теперь просишь забрать монстров. Мне стоило предвидеть, что тебе может присниться кошмар на почве пережитого стресса, что ж, моя оплошность. Впредь никакого снотворного без явной на то необходимости. Ты так и не увидела его во сне или он и есть… этот монстр?
Доктор Крейн не понимает претензий доктора Квинзель, не понимает, с чего это вдруг он соломенный – может, это такая инсайдеровская шутка, которую он не понимает, но врач игнорирует комментарий, приписывая на причуды больной. Он пошел против регламента и вместо немедленного лечения позволил Харли немного отдохнуть и попрощаться с любимым, вколов ей снотворное, а теперь, очнувшись, вместо благодарности она осыпает его новой порцией истерики. И как же ему помогать ей, если она… вот так, а? Нет, никуда это не годится.
- Опиши мне свой сон, пожалуйста. В мельчайших подробностях, какие только вспомнишь, - проблеск мании прячется за очками, за зрачками, что мягко опущены в блокнот, но затем доктор поднимает взгляд, ловит прямой зрительный контакт, подчеркивая будто бы всю серьезность и важность происходящего, - Рано или поздно Ядовитый Плющ действительно может попытаться освободить тебя – до меня дошли твои ранние угрозы, - снисходительная улыбка беззлобно рассекает губы, - Но только ты, Харлин, можешь себя спасти, - и вовсе не обязательно для этого спасения, для этой маленькой ментальной победы быть отвязанной, подвижность, напротив, может только и мешает личностным успехам, - Аддикция к нему во сне сделает из тебя вечно спящего овоща, мечущегося в кошмарах, поэтому нам нужно впредь работать в реальности. Ты проснулась, а монстры не исчезли, я правильно понимаю происходящее? Опиши мне этих монстров, как они выглядят, это может быть галлюцинацией от расшатанных нервов или посттравматическим стрессовым расстройством, ничего страшного или неизлечимого, ты справишься, - доктор Крейн кивает мелкой амплитудой доверительно-доверительно, мол точно-точно все будет хорошо, и я никто иной как твой ангел-хранитель, посланный охранять беженку из ада, веришь-нет? – Ты спрашивала про любовь: я люблю свою работу, поэтому прошу тебя помочь мне ее выполнить.

На самом деле, галлюцинации нужно игнорировать, а не рассматривать. На самом деле, настоящий врач не стал бы уговаривать пациента досконально описывать свои ужасы, вместо этого корректируя его психику на предмет химического дисбаланса в мозгу или пережитых травм, что могли стать катализаторами видений. На самом деле, доктор Квинзель все это проходила, и Крейн осторожно щупает ее на осознанность – умерла ли доктор с рождением арлекины на самом деле, или это и есть ее настоящая суть? Смывает ли его токсин всю реальность или только дополняет ее? Однако, Пугало все же жаден, одной подопытной остро не хватает, хочется выжать большего из этого эксперимента – на краю кровати Джокер красиво истекает собственной кровью в ожидании чего-то, и Крейну хочется кольнуть в него чем-нибудь, что расплавит оболочку игральной карты и вытащит наружу правду. Это будет честная игра. Однако, напрямую он этого делать не станет, о, не спешит еще затягивать на шее удавку до терминального удушья, знаете ли. Есть более удобные посредники для этой миссии.
- Знаешь… - доктор Крейн устало трет виски, вздыхает, снимает очки и встает с места, в некоторой тревожности обмеривая палату шагами. Он правда очень хочет помочь, это видно по его обеспокоенности, по грустно скрещенным на груди рукам, по напряжению в деловой позе. – Попытка суицида, твоя боль сейчас… думаю, нам стоит начать с твоего бессмысленного самобичевания, оно сведет тебя в могилу, - добросовестному врачу жалко многообещающую студентку искренне, в ней нынче сплошная боль и ярость, и не осталось ни капли ни задорного цирка, ни живительного ученого любопытства, - Ты ведешь себя так, словно бы нечаянно его убила, но это не правда. Ты целенаправленно стреляла, ты искрилась злостью, все новости передавали картинку в прямом эфире. Ты мстила, желала этого. Вспомни свои ощущения в этот момент, когда ты опустила злосчастный курок, всю свою праведную ярость. Он плохо обращался с тобой, об этом знал весь Готэм, и ты воздала по заслугам. Он ведь не любил тебя никогда, а ты позволяешь ему манипулировать тобой даже после смерти.
Голимая провокация звучит как колыбельная. Пугалу невыносимо интересно – насколько хватит клоунского самообладания.
- Он никогда не любил тебя.
Да, Джокер? Или ты захочешь оспорить мои слова прямо сейчас и разрушить всю иллюзию?
- Избавься от этого губительного чувства вины, и я помогу тебе выбраться отсюда.
Точно не доктор – змееуст, а яд уже давно сполз с раздвоенного языка и плавает в чужих венах.

+3

11

Она обездвижена, морально убита... Она словно сосуд, наполненный страданиями и страхом, которые рвут ее на части, как голодные звери. Она извивается всем телом и шипит, как змея, бьется в агонии, кричит так, что даже ему немного не по себе. Под Харли разверзлось пламя, в которое Крэйн старательно, как и было указано, подбрасывает поленья, смоченные в токсине страха.

Джокер сидит на краю кровати и с фальшивой улыбкой на лице мнет свои переломанные пальцы на правой руке, чувствуя, как адская боль разливается внутри. Необходимая мера, чтобы подавить навязчивую эмоцию, чтобы маска безразличного к ней, и веселого без причины, клоуна не спала с лица, чтобы все по-прежнему выглядело так, будто это безжалостная шутка в наказание арлекине за ее поступок. Пусть все это останется хитроумным планом, не превращаясь в жалкий способ вернуть ее. Тяжелый взгляд клоуна-принца завис на измученной принцессе. Его темно-изумрудные жадно ловят мучения Харли, высекая каждое мгновение представления в памяти. Пугало мог решить, что Джокер наслаждается каждой секундой, ведь со стороны выглядело это именно так, но в реальности клоун испытывал двоякое чувство. Вместе с удовлетворением внутри соседствовала горечь искреннего сожаления, смешанная с обжигающим гневом. Все эти месяцы, что он провел порознь от нее, внутри бушевал ураган, но сдерживать его было куда проще, чем то, что осело внутри сейчас. Клоун не хочет, но признается себе со стыдом, что ему искренне жаль Харли. Несмотря на ужасающий грим, безумие и жестокость, внутри Джокера прятался человек, человек, окутанный мерзопакостными чувствами и нестерпимой болью, что грызла черное сердце, пытаясь пробиться до алой сердцевины. Эта человечность, что он старательно пытался прятать, зашевелилась, бросила вызов, пытается выбраться наружу с тех самых пор, как он увидел ее. Квинн вновь была рядом и вновь заставляла его внутренние “я” сражаться между собой за контроль над телом и поврежденным разумом. Ты этого хотел, идиот? Хотел снова взглянуть в бездну вместе с ней? Да, он хотел именно этого… Он желал вновь ухватиться взглядом за бездну и чувствовать, что кто-то стоит рядом и так же, как и он, смотрит, изредка переводя желанный взгляд на него.

Харли права. Полностью. Джокер ушел тогда, охотно нырнул за безликую маску и слился с пушечным мясом. Он ушел, но не оставлял ее, это неправда. Клоун всеми фибрами своей гнилой души хотел, пытался оставить и уйти как можно дальше, но не смог - нить безумия, связавшая их годами ранее, не позволила ему и он не смог ее разорвать. Он ушел, верно, оставил все на хрупкие плечи арлекины. Джокеру безразлична его экс-империя, безразличен Готэм, но только не Харли. Единственным человеком, кого клоун считал действительно забавным и важным, после Бэтмена, была Харли Квинн. Он не хочет это признавать и вряд ли когда-то сможет, поэтому вбил в свою тронутую голову, что это веселый розыгрыш для блондинки. Годами ранее, когда Джокер не знал каково быть нужным кому-то, возможно, Готэм и правда лишился бы носителя хаоса вслед за Бэтменом, но не в тот раз. С того дня, когда волк вышел из горящей башни вместе с безумной принцессой, прошло столько лет, а он все продолжает терзать себя, возводить стены внутри, сражаться с другим “я” и его желаниями, продолжает причинять Харли боль при каждом удобном случае… Арлекина многое значит для него и именно поэтому страдает, и не может уйти, даже если сама того захочет. И тот шрам, набухший от предательства, побледнел, уплостился и стал незаметным как только взгляд клоуна соприкоснулся со взглядом клоунессы.

Джокер продолжает смотреть, не отводит взгляд и слушает ее отдающийся в сердце крик. Хриплый голос, его голос начинает шептать в голове, упрекать за мысли, что мечутся, бьются о возведенные в разуме стены, которые начинают давать трещины. Среди вороха мыслей жила одна особенно навязчивая, с тонким приятным голоском. Она сладко шептала, умоляла освободить Харли, полоснуть по шее Крэйна и уйти прочь из этих выстроенных декораций. Клоун едва хмурит брови, порицая этот голос и идею, потому что она чужда ему. Хмыкнув, Джокер крепко хватает свой сломанный указательный палец и начинает сгибать его в разные стороны до хруста. Он оттягивает кость фаланги, что держится лишь на коже и мясе, и тихо вздыхает с облегчением. Желанная боль охватывает с новой силой, а следом в голову влетает шум, который забирает все ненужные мысли, успокаивает бушующее море крови внутри, что секундами ранее закипало. Голос клоуна в голове начинает повторять, что Харли всего лишь инструмент, средство по достижению цели, которое решило покинуть своего хозяина и сейчас платит за  дерзость сполна. Это нормально… Джокер едва заметно улыбнулся, а затем перевел недовольный взгляд на Крэйна, который наконец-то решил напомнить о своем присутствии.

Слова Хозяина страха вгрызаются глубоко в подкорку, встречая на пути безудержный гнев и желание оторвать провокатору башку. Он позволяет себе говорить то, что не должен, влезает своими крючковатыми пальчиками в голову Харли и сеет семена сомнения. Но нужно отдать Пугалу должное, очень забавный ход… Провокация в адрес Джокера во время спектакля может озадачить арлекину и усугубить ее состояние. Прекрасный ход, Джонни, прекрасный. Клоун чувствует, как ярость растекается по венам и забирает контроль. Мерзкие слова Крэйна раскаленными щипцами тянут наружу того другого, что любит, заставляют возразить, дергая обезображенные уста за окровавленные ниточки. Клоун нахмурил брови и на мгновение задержал пристальный взгляд на Джонатане, а после посмотрел на Харли. Пугало побуждает его к действиям, после которых будут губительные последствия. Не для Джокера и Харли, для Пугала. Почему психиатр дразнит психопата? Зачем так безрассудно подстрекает? Он чувствует себя уверенно, потому что знает, что пока идет спектакль и он играет свою роль, ему ничего не грозит? Забавно… Джокера ударили его же картой. Громко сглотнув, клоун тяжело со свистом вобрал в легкие воздух и рассмеялся. Рассмеялся громко, рвано и хрипло. Этот затяжной фальшивый смех давался с трудом, он зажмурился так сильно, что, казалось, из высушенных глазниц вот-вот выступит слеза. Джокер смеется, смеется и смеется, отпустив висящий на коже палец.

- О-о-ох! Джонни-Джонни-Джо-о-онни… А этот парень без ножа режет, хм? - произнес Джокер, смахивая по-театральному с лица слезы, которых нет, а затем поднялся на ноги. Клоун молча стоит и недовольно смотрит на Крэйна, поджав губы. Блуждает по нему глазами, как хищник перед тем как напасть на добычу. Его глаза, словно два черных провала, смотрят, а красные шрамированные губы, словно кровавый оскал зверя, искривляются в нехорошей, пугающей улыбке.

- Хм-м-м… Мне кажется или светлую память великодушного Джокера пытаются нагло очернить? Сделать из меня какое-то чудовище. Ему повезло, что я всего лишь… - он оборачивается к Харли и, приподняв руки, пускает волну пальцами, включая те, что изломаны, - иллюзия! М-м-мда… - проведя языком по пересохшим губам несколько раз, клоун засовывает руку в карман и долго что-то там ищет, уставившись в пол. - Впивается в плоть, как… зубочистка, на который насаживается клоунский нос. Так и хочется - в его руках сверкнуло лезвие-ножа бабочки, - аккура-а-атно срезать его, чтобы так бездумно не колол.

Кипящий гнев обжигает Джокера изнутри, разъедает все мысли серной кислотой. Чуть сгорбившись, он медленно движется за спину Крэйна с порхающим ножом в руке. Лезвие прыгает между пальцами, задевает темно-фиолетовую кожу перчаток, но клоун будто этого не замечает. Джокер обходит Джонатана вокруг, не сводя с него взгляд и облизывая губы, и, остановившись по правое плечо, склоняется к его уху. Смотрит пристально, наиграно, переводит взгляд на блокнот и назад, а после нарушает тишину, выпустив беспричинный смех. Джокер хохочет громко и заливисто, держится за живот искореженной рукой, надрываясь. Как будто во всем происходящем есть хоть что-то смешное. Клоун любит смех, в этом никто не сомневается, но для этого ему нужны хорошие шутки. Его смех бывает беспричинным, как сейчас, вызванный ситуаций или мыслями и, как всегда, сейчас он не контролируем, хоть Джокер и пытается доказать обратное.

- Он… никогда не… хм-м… любил тебя. - хрипло произносит он, разглядывая лицо Крэйна.

Любовь. Эмоция в строгом смысле слова. Джокер открыто испытывает ярость, злость, нужду, бывает жестоким, веселым или спокойным. Качественные характеристики. Но ни одна из них не эмоция для него. Все они не связаны с конкретными обстоятельствами. Это все продукт его существования, его безумия, как рефлексы у животных. Все просто так, без причины. Любую человеческую эмоцию почти всегда можно объяснить - печаль и радость, восторг и… любовь. Все они мотивированы и обоснованы. У личины Джокера нет объяснений. Это всего лишь спонтанная рефлексология. Чистое безумие без оправданий. Клоун каждый раз говорит себе, что не любит и не может любить. Не только потому, что любовь - это бесполезная эмоция, на которую он якобы не способен, а еще потому, что Харли - один большой клубок этих эмоций. Легкий. Ее смех просто звучит, тогда как смех Джокера - продукт глумливой издевки, предвкушение от пакости или послевкусие от нового безумства.

- М-хмм. Он… держал тебя на поводке, Хар-лин! Ты была ему не нужна… Он же просто так… - писклявым голоском выдает клоун, передразнивая Крэйна и переведя взгляд на Харли. Нож все быстрее и быстрее ходит между его пальцами, срывая куски перчатки, а вместе с ней и кожи, тыкается в плоть. Джокер цокает языком, подносит лезвие плоской стороной к щеке Зловещего пугала, а затем останавливается и одергивает руку, выпрямившись.

- Эй! Харли, передай этому мешку, что он слишком серьезен! Так преждевременно и помереть… недолго. - он выкрикивает слова торжественно, поправляя волосы. - Любовь… Говорят, что человек, которому нечего бояться - это человек, которому нечего… хм… любить. Не помню, чтобы я когда-то боялся, конфетка. - сунув нож в карман пальто, Джокер вновь садится на край кровати. - А-а, точно, тогда… Или постой… А может… Хм-м-м… - ухватившись за подбородок, он наигранно сощурил глаза, смотря Харли в ее лазурные. - Нет, я… - Клоун смотрит в ее глаза, играет роль, но не знает, в своем ли она сейчас вообще уме и в его ли мире. Он ухмыляется коротко и хлестко. Улыбка пропала с лица, делая его безразличной маской, немного грустной, уродливой копией. Можно. На пару мгновений можно вручить бразды второй половине, позволить сыграть роль для убедительности. Ведь это всего лишь шутка, верно? Кто поверит в то, что такая мразь, как он, действительно способна на чувства, действительно дорожит арлекиной. - Настоящая любовь… - выдавливает из себя он. - Любовь… это когда ты находишь человека, демоны которого хорошо играют с твоими. Играли ли хорошо наши демоны, конфетка, м?

Джокер не опровергает слова Крэйна, но и не может подтвердить, даже играя роль иллюзии, навеянной токсином страха. Он просто сидит, пристально смотрит в глаза арлекины, нахмурив брови, излучая маниакальную, нервную энергию. Волосы клоуна свалялись, глазка слегка запалые, а грим на лице превратился в темное месиво с алой линией, тянущейся от лба до подбородка через глаз. Забавно, но со стороны похоже на кровавую слезу. Тремор предательски выдает в его руках, перемещающихся с коленей на грудь и обратно. Взгляд вдруг стал затравленным, чужим, без толики юмора. Пугающие, затягивающие чертовы омуты. Лицо словно ему не принадлежит, будто перед Харли кто-то другой. Джокер пододвинулся ближе, стянул перчатку с искореженной ладони.

- Знаешь… Харли Квинн, знаешь, в чем смешная сторона ситуация, м? - клоун мягко укладывает ладонь на ее влажную от слез щеку. - Ты никогда не узнаешь, любил ли я тебя… - он наклонился, приблизился к ней. - Ведь… Я МЕРТВ! МЕРТВ, ХАРЛИ! Джокера все-таки можно убить! А посмертия не существует, конфетка… - отдернув ладонь, клоун горько рассмеялся ей в лицо.

+3

12

Оживший мертвец выгибает почерневшие фаланги под неестественными углами, скалится так широко, по-шакальи, что видно дёсны – два сомкнутых ряда прокрашенных желтизной клыков, кровоточащих зелёным трупным ядом, а вокруг - истлевшие остатки былой улыбки осыпаются безжалостными вспышками воспоминаний сквозь плитку пола прямиком в ад. Харли не может, не хочет, не знает, как видеть его таким; чтобы унять агонию настоящего сумасшествия, впервые безвыходно запечатавшего смертный ужас на обратной стороне хрусталиков, ей нужны другие картины: по-своему светлые, подёрнутые пеленой нежности, самоотверженной идеи любить, не будучи любимой, абсолютной нерушимой веры в ложного, обманчивого идола-трикстера, но всё же своего, родного и единственного во вселенной, достойного её жертвы. Закрывая глаза, Харли пытается восстановить дыхание, используя старый как мир психологический трюк - воображая что-то, что может принести ей ощущение безопасности в самом центре грозы. Она хмурится, закусывает губу до режущей боли, мечется в паутине раздробленных кусочков личности, пробуя темноту на ощупь и на вкус, плюётся сажей и ползёт дальше, придавленная гравитацией кошмара, как новорождённый слепой котёнок. Утратив способность ориентироваться, она не понимает, где право, а где лево; где верх, а где низ – всё едино для неё и одинаково бессмысленно. Но должно же быть что-то, за что можно ухватиться? Что-то реальное, осязаемое, хорошее? Хоть что-нибудь?.. Из бесконечности доносится смутно знакомый детский шепот – Харли тянется на этот звук, но спотыкается об игрушку, подносит к лицу и сжимает в кулаке на короткий миг своего старого обезглавленного плюшевого зайца, прежде чем разочарованно отбросить куда-то в безликую призрачную толпу. Кое-как, следом, ей удаётся подняться на ноги, нетвёрдо встать и выпрямиться, прислушиваясь к новым звукам из этой толпы – аплодисментам, сопровождающим оглашение результатов последнего спортивного состязания; но золотая медаль, вдруг удушающим камнем оттянувшая шею, расколота пополам. Ломая пальцы, рука сама срывает непрошеный знак паршивого отличия, осколки которого сюрикенами влетают в огромный экран, горящий посреди пустоты приглушённым светом утомления и транслирующий с помехами все её научные тезисы. Всё это не то, чего она ищет, всё это не дарит спокойствия, только бередит невидимые шрамы под кожей, однажды проданные за реальные шрамы Джокера. Джокера… Харли пропускает рваный вздох, прикладывает ладонь к груди, слушая тревожный стук, точно выстрел за выстрелом сквозь устойчивое огнеупорное стекло, падает в бездонную кротовью нору и отматывает время назад. Ревностно, она выдёргивает из покалеченной памяти яркие вспышки, желая прожить внутри них целую вечность: его первый поцелуй, тон его голоса, лишённый театрализованного притворства, взгляд изумрудных глаз, глубоко-глубоко за которыми, если как следует присмотреться, трепетно задувая пожар старых ран, можно увидеть огоньки удивления, непонимания, растерянности, такой простой и человеческой, граничащей с хрупким желанием верить и доверять. Крейн обязательно скажет, что это оправдание, которое она сама же придумала для себя, но Харли непримирима и знает наверняка – она видела в Джокере нечто такое, что он не позволил разглядеть никому другому.
То, что было между ними, было настоящим.
В полёте её пальцы проламывают грудную клетку, как яичную скорлупу, доставая изнутри бьющийся орган. Такой невероятно большой и горячий, что с трудом верится, чей он.
Мягко приземлившись на освещённую аллею, Харли улавливает игривую мелодию цирка, тихо перебирающую скрипичные струны на фоне, улыбается тёплому запаху карамельного поп-корна и любящим взглядом осматривает знакомые декорации с неоновыми рекламными афишами будущих шоу-представлений, тёмными шутками и угрозами городу. Наконец! Она отыскала, свой спасительный уголок, карточный домик из тузов всех мастей; место, которому принадлежит. Фонарики приветливо подмигивают кислотными цветами, скрипка звучит всё громче, аллея ведёт к подножию сцены, задёрнутой занавесом, начинающим разъезжаться в стороны по мере приближения к нему. Первый занавес скрывает второй, третий, десятый. Харли продирается из последних сил всё быстрее, по пути запутываясь в тяжёлых красных тканях, пока резко не упирается в спину, укрытую фиолетовым пальто. Тревожно сглатывая, она касается плеча фигуры, слыша, как скрипичная струна, не выдерживая напряжения, разрывается прямо во время игры; замирает и готовится к худшему… но видит его таким, каким знала всегда. Смеющимся. Сощуренным. Живым. И в слезах протягивает ему своё окровавленное сердце.
Открывая глаза, Харли удостоверяется, что иллюзия миновала и Джокер действительно выглядит нормально, насколько данная характеристика вообще применима к мёртвому психопату, увлечённо ломающему собственные пальцы. Едва заметно приподняв уголки губ, она переводит взгляд на Крэйна, тут же вновь проглатывая язык: вместо скользкой маски «доктора» Харли видит его истинную сущность – соломенное Пугало с зашитым ртом и безумными свечами кровожадных глаз. Конечности, проглядывающие сквозь ошмётки гнилой мешковины, пробиты острыми кольями, по которым вместе с кровью бежит что-то чёрное, вязкое и омерзительное; через дыры в ткани туда и обратно снуют крохотные рогатые жучки, пожирающие плоть заживо, но духовному мертвецу разложение тела даже к лицу. Харли усмехается – она только что смогла прогнать свой самый жуткий страх и не станет размениваться на бульварные ужасы дальше. Не стоило ходить с козырей, доктор Крэйн.
- О, нет-нет-нет… - запротестовала она, смеясь сквозь слёзы, - Монстр здесь только ты! – смачно плюнув в стёкла очков сомнительного доброжелателя, Харли звонко смыкает зубы, как бешеная собака, готовая рвать грабителя на части. Крэйн грабил её время наедине с Джокером, ради потехи разворачивал личные сердечные переживания, лопатой могильщика вскапывал территорию, принадлежащую только двоим; Харли чувствовала, как он присосался к коже голодной пиявкой, которую давно пора стряхнуть с себя и растоптать в грязи.
- Хотите услышать мой сон? Без проблем, слушайте! – отведя взгляд к потолку, чтобы не отвлекаться на личину подземного чудища, которым Крэйн представал перед ней сейчас, Харли попыталась припомнить все известные ей детали личного дела Пугала, хранящиеся в базах Аркхэма и доступные к ознакомлению врачей. Не так уж и много, ведь ублюдок и сам был психиатром когда-то, а значит – отлично умел скрывать всё, что хотел, переигрывать и вводить в заблуждение; к счастью, той, кому уже попросту нечего терять, о рисках можно не заботиться. Что сделает крошка Джонни? Убьёт её? Замечательно, именно об этом она и просит каждого здесь уже абсурдно долгое время.
- Мне снился мрачный дом на холме, похожий на замок угрюмого короля… нет, погодите, злой ведьмы! – Джонатан Крэйн родился и вырос в пригороде Джорджии, прабабушка была единственным опекуном – в его истории нет жестокого отца, как это обычно бывает, зато с большой вероятностью есть другая дрянь, - Ну, знаете ведь, как их рисуют в сказках? И замки, и ведьм. Чёрный кирпич, высокие шпили, башни, из которых нет выхода. Но ни в одном заработавшем популярность сказочном сюжете не говорится, что иссохшая карга, сущее зло в дряхлой кожистой оболочке, может быть твоей родной бабушкой, потому что семья – это магия, члена семьи нельзя просто так взять и сразить, как страшного дракона. Верно, Джонни?.. – все травмы родом из детства, все монстры когда-то были жертвами - с этим невозможно ошибиться, - Мне снился мальчик, слабый и сломленный, он просил меня о помощи, прибитый к деревянному кресту посреди поля, съедаемый воронами в наказание за что-то. Слёзы катились по его склёванным маленьким щёчкам, оооу, мне было так его жаль! – сгримасничав, будто действительно жалеет Пугало, Харли перевела на него взгляд и невинно захлопала ресницами, заинтересованно наблюдая за реакцией, но разглядеть хоть какую-то реакцию за спецэффектами, услужливо прикрученными его токсином, было нельзя.
Скажите же доктор, что означает это загадочное сновидение? Дети не должны страдать так ужасно, как этот несчастный мальчик… эй-эй, куда же вы? Я готова сотрудничать! Ну же, спросите у меня что-нибудь ещё! – Пугало ползает по карцеру, утробным голосом что-то хрипит - неприятный холодок возвращается и начинает морозить конечности до бессильного онемения, как только Харли удаётся разобрать, что именно. Стоит моргнуть – маска доктора снова натянута поверх мешковины чудовища, а слова врезаются больнее всякого токсина, потому что, в отличие от последнего, не лишены правды. Все мысли, которые она так старательно гнала, все чувства, заставляющие снова и снова желать смерти – Крэйн сыпет ими без сожалений, сперва в садистическом удовольствии тычет швейными иглами по акупунктурной карте её мозга, а затем одалживает топор Железного Дровосека, чтобы разрубить клубок из обёрнутых в серое вещество самобичеваний пополам, как прогнивший изнутри грецкий орех. «Он никогда тебя не любил» - контрольным выстрелом в голову, последним гвоздём в крышку гроба, завядшей розой на свежую могилу. Не токсин был главным козырем Пугала, а эта простая фраза.
- Но я его – всегда. – цедит Харли с гневливой ухмылкой, - И этого почти хватило на нас обоих. Почти… - добавляет она совсем тихо уже для себя, безумно сверкает глазами и маниакально улыбается, - А в чём дело, Джонни? Завидуешь? Завиииидуешь! – протягивает она издевательским тоном и начинает откровенно насмехаться – пальцем, разве что, не показывает, - Даже мёртвого, я люблю его больше, чем трупные черви когда-то полюбят тебя!
От оглушительного смеха Джокера не по себе, потому что Харли не понимает, над кем из них смеётся клоун. Сбитая с толку, она ловит каждый его жест, каждый излом вечной улыбки и каждое слово. Постепенно ей даже начинает казаться, порочно самонадеянно, что эта иллюзия подвластна владелице, потому что сейчас поступает именно так, как хотелось бы ей – о, ей бы очень хотелось сбросить верёвки и в сеточку изрезать физиономию Крэйна за его маленький эксперимент над ней. Над ними обоими. Ещё немного, ещё совсем чуть-чуть и лезвие полоснёт чужую кожу, пустит кровавый фонтан из глотки и мир окончательно поломается, лишившись последних физических рамок; но этого, увы, не происходит.
- Пирожок просит передать, что ты слишком серьёзен, Джонни. – послушно цитирует Харли, играя роль живого эхо, - Я с ним согласна. Попробуй сменить удавку на бабочку, солому на конфеты и… завалить свой мешок!
Утверждение о связи страха и любви звучит убедительно, слишком убедительно и слишком больно – несколько лет назад перспективная доктор Квинзел могла бы написать статью, взяв за основу похожую гипотезу, подвести поэтичные выводы и выхватить грант на дальнейшие исследования, но после Джокера она бросила изучать феномен любви – слишком уж занята стала тем, что жила и дышала ради неё одной. Как сейчас. Харли позабыла о Крэйне, просто выкинула его существование из головы вместе с токсином и карцером, обнадёженно наблюдая за движениями хищных глаз и губ, пусть и понимая даже, что впереди непременно ждёт привычное разочарование, обидный розыгрыш и злой смех над её чувствами. Потому что он не может, не умеет, боится иначе. Но… неужели?..
- Ты… ты… - глаза наполняются слезами, мёрзлое тело пробивает дрожь, что-то внутри стонет, кричит, когтями пытается выскрести путь наружу – её измученная, изломанная, истерзанная и избитая бессмертная любовь к нему, которую не задушить никакими кошмарами и не извратить провокациями; которая всегда укажет принцессе дорогу назад к её принцу, ведь они пообещали стоять вдвоём против целого мира, не понимающего шуток.
- Я знаю, что ты любил меня, как умел. Я всё знаю, пирожок... – мягко шепчет арлекина, всхлипывая; она и не ведает, что хуже – когда его изувеченная окровавленная ладонь ложится на щёку или когда отрывается от неё. В панике проделывая последний адреналиновый рывок, Харли выдёргивает одно из своих запястий из-под насквозь пропитанных кровью узлов, приподнимается и молниеносно хватает Джокера за предплечье, - Ты… ты такой… реальный. – качает она головой, горестно поджимая губы, - Ты же не уйдёшь, правда? Ты же не исчезнешь снова? Пожалуйста, скажи, что будешь со мной всегда. Я сделаю всё, что захочешь, только не растворяйся в воздухе, только не уходи… - неотрывно глядя в его глаза, будто хочет упасть и захлебнуться в них, навсегда закопаться на дне его океана горсткой обглоданных акулами костей, Харли комкает пальцами потёртый рукав пальто, ногтями впиваясь в мучительно осязаемую галлюцинацию, - Я совершила ужасную ошибку. Одним выстрелом я пустила пулю тебе в голову и в сердце… себе. Прости… прости… прости меня! Ты этого не заслуживал, пирожок. Я… - осторожно, палец за пальцем, она разжимает хват и медленно тянет ладонь к его лицу, точно Джокер – зверь, которого страшно спугнуть; бережно касается шрамов и стирает «кровавую слезу», - Я умерла вместе с тобой, так что это – моё посмертие.

Отредактировано Harley Quinn (2020-05-18 11:55:15)

+3

13

Одни хотят воспользоваться тобою, другие быть воспользованными, так? На складном правиле Крейн вырос как раковая опухоль алогизма, то ли являющийся сегодня шестеркой Джокера, то ли мучителем Харли, то ли и вовсе жертва своего любопытства поломанными мозгами блондинки и манипулятор взрывного клоуна. Он и сам запутался, кто он, однако, в еще меньшей степени, чем добросовестным врачом, доктор Крейн является театральным актером, оттого облегчение тепло кусает за желваки, когда обнаруживается, что Харлин уже выпуталась из оков своего основного страха и вернулась в частичное осознание реальности касательно личности бывшего коллеги; можно больше не разыгрывать почем зря, натягивая человеческую маску поверх острых бритв соломы, и если это означает обманчиво стать главным злодеем ее сказки до конца, то так тому и быть, и сдержанная улыбка, уже холодная и жестокая вместо нарочито заботливой, обесчеловечивает лицо. Пугало даже не подозревает насколько, может только догадываться о том, что видит Квинзель, собирая с поверхности какие-то крошки реакций и намеков, например, внимание, плевок в очки. Харли точно как ее суженый, убила играть с концептом вседозволенности и играть с огнем, и ей, несомненно, дико повезло, что главным палачом в этой палате был вовсе не Джонатан. О, Крейн бы не убил ее – посмотрите на это жалкое зрелище, убийство было бы спасением, она сама сказала, и, пожалуй, это самое трезвое, что девушка выдала за последний час; нет, он бы действительно привязал ее тут до конца ее дней, насильно кормя через питательные капельницы в одной руке и постоянно поступающие вариации токсина в рукой, осторожно рассчитанными пропорциями, чтобы не смело от страха останавливаться, определенно, очень разбитое сердце. Возможно, он затянул бы веревки потуже, чтобы не смела вырываться, чтобы конечности пухли, синели и загнивали без необходимого притока крови; он бы их отрезал и нашептал ей сказку о том, как точно так же она поступила с Джокером после того, как пустила в нее пулю – отрывала от любимого клоуна по кусочку и безумно смеялась, а затем – после нескольких недель терапии она бы непременно поверила – она всадила всю обойму в обрадовавшуюся Айви, обвинив ее в своем преступлении; если бы не ее влияние, бедняжка Харли никогда бы не решилась на такое. Он бы гипнотизировал ее по ночам, как монстр над кроватью: смирись, док, я единственный, кто у тебя остался, ты всех убила, всех. Увы. Свой монстр на кровати у нее уже был и вряд ли бы он одобрил радикальные идеи Крейна; то есть, одно дело самому переломать конечности своей драгоценной кукле, и совсем другое – дать ее переломать чужим рукам, а? Физический итог один, но одним телом здесь не ограничиться. Клоун терроризировал ее годами и получил любовь. Пугало властвует неполный день и уже снимает заплеванные очки и кладет их на стол рядом с блокнотом со сдержанным недовольством в бровях; заметка – арлекин не принадлежит всякому, кто захочет ее использовать. На заводе в нее внедрили четкую функцию, поворотный ключик, вживленный прямо в спинной мозг – ее шрамы только для его когтей. Джокера. И это скучно. Скучно, когда человек уже не боится смерти, ведь успел потерять все. С этим нельзя работать. Крейн уже ее выжал. Медленно, но верно, его ментальный фокус сползает с арлекины на ее Пигмалиона; Джонатан пробует себя на дерзость, пока Харлин страстно обливает его ошметками его собственной истории из обличенных досье. Хорошая попытка, клоунесса, с тебя фант. Сколько раз на приемах у Аркхэмских психиатров, застегнутый в грязную смирительную рубашку, Джон выслушивал про свое детство – вопросы, ответы, доводы, догадки, ведь биография так легко объясняла его безумство, лежала на столе допроса как лакомый кусочек на пути к повышению – стоит только вонзить в него пальцы, и магия, вы излечите доктора Крейна и станете легендой. Однако, психиатрическая практика не учитывала очень многих нюансов. Например, тот, что в Готэме если ты становишься адекватным, ты теряешь власть и становишься второсортной игральной картой в руках его сумасшедших владельцев, а фактор потери силы совсем не мотивирует пробовать мирную жизнь. Например, что более важно, еще и ту деталь, что не было больше никакого ребенка. Джонни, что был прикован к кресту, замурован в часовне ли или наказан на дне большой выгребной ямы. Джонни, что заикался за задней партой и получал тяжелыми ботинками в лицо за преступную для южных штатов омерзительную смазливость. Джонни мертв, и его страхи, должно быть, он случайно унес с собой. Во отличие от Иисуса, со своего распятия он так и не воскрес. Зато был Пугало, мертвый, как стены этого карцера; в начале казалось, что победишь страх – победишь и смерть, а потом оказалось, что смерть начинается с опустошения. Пугало улыбается. Зависть, о. Разумеется, он завидует человеку, настолько неспособному проявить свои су-щес-тву-ю-щие чувства, что вынужден ломать себе пальцы и ломать комедию. Возможно, что Крейн иногда и сползал по стене вниз от высасывающего внутренности одиночества, но такие проявления слабости, кои лицезрела эта бутафорская клиника сейчас, только убеждали его сильнее в пагубности любви как явления; чужой страх был наркотиком полегче – по степени аддикции не меньше, зато не ставил тебя раком, заботливо складывая в этой позе иных.
- Хотя бы трупные черви не убьют меня, ведь я уже буду мертв. Сложно завидовать твоей любви, когда ее объект спит под шестью футами земли. Злая ведьма, я слышал, где-то там же – говорят, ее внук упал яблоком, настолько далеким от яблони, что ударил ее с обратной стороны. Яблоня не выдержала, - Крейн повествует маниакально, улыбаясь, как демон вечного возмездия, - Ему хватило ума не сожалеть о крови на своих руках. Тебе нет. Что ж. За это надо платить. Я всегда считал, что Готэм – это город идеальнейшей меритократии; здесь действительно выживает сильнейший, и это не ты.
А клоун медленно подходит к провокатору, смотрит пристально глазами-черными дырами, играется с ножом, материализуясь у не-доктора справа, как оскал чеширского кота. Громкий смех в ухо – совершенно не смешно, тихое кладбище Крейна мутит от резких навязчивых звуков, ему сложно прикладывать все возможные усилия, чтобы рефлекторно не зажмуриться и отстраниться, выдав тем самым всю подноготную. Угроза, вперившаяся в щеку прохладной тупой частью ножа, уже смешнее – было бы действительно очень забавно, если бы галлюцинация убила материального врача и убежала с пациенткой с концами в мир иллюзии; с должной концентрацией ежедневной порции лапши на уши Джокер даже мог бы обойтись без магии токсина, убедив Харли в том, что она действительно вместе с ним в мире мертвых, тем самым с концами привязывая ее к себе, чтобы не смела больше убегать; идея веселит, но ею с трикстером-террористом садовник ужасов не делится, своя шкура сколько угодно соломенная, а все равно дороже. Театр угроз быстро надоедает клоуну, надо же, как привязала его к себе арлекина; и вот он снова у нее на кровати, спотыкается о попытки то ли отрицать, то ли признаться в любви, то ли убежать из ситуации этим очередным выпадом истерического смеха. Попытка пригрозить Пугалу проплывает мимо; последнему слишком интересно ловить результаты своих провокаций, чтобы останавливаться на столь малом. В конце концов, убив его за это, Джокер только докажет его правоту. Джокер умный, он должен это осознавать, а? Сколько бы не нарекали сумасшедшим, слепые. Пусть клоун вовсе будет благодарен ему; Джон, как смрадная губка, впитывал в себя всю ненависть Харлин, забрал ее целиком, не оставив ни капли негативной эмоции в адрес убийственного шутника. И поэтому Крейн пишет в блокнот, покорно завалив мешок, как велено – свою роль он тут сполна выполнил. Он вырисовывает ручкой свою маленькую вендетту и еще один укол в чувствительное-таки мясо мистера Джея; прочтет – не прочтет, уже его собственная вина, Джонни ведь не вслух, так, понарошку. Страхи Джокера – нечто совсем притягательное, его животное начало как черный цвет в инь-янь, подавляет белое человечное, сжирает его со всех сторон, но и страхи белого превращаются в розыгрыши-планы, вынашиваемые черным, и слабости черного компенсируются существующим, все-таки, рационализмом белого. Джокер не односторонен – вряд ли все, чего он боится, это потерять (убить?) Харли, а? Что насчет Бэтмена? Что насчет скуки? Что в этом нелинейном сознании вообще классифицируется как чертова скука? Джонатан мог бы узнать точно, если бы проявил характерное терпение – ему обещали образец веселящего газа, в котором плавал ДНК клоуна; синтезировать персонализированный яд было соблазнительно и волнительно, но тут какое дело – Джон все же умен, несмотря на то, что буквально носит мешок на голове, да, парадокс; Джокер умел в розыгрыши, подставы и обманки, так что никакой гарантии вознаграждения быть не могло. Тем интереснее и опаснее – поворошить хотя бы один из его страхов здесь и сейчас, под идеальной отговоркой его же собственного, вообще-то, плана, так что никаких предъявлений. Ручка царапает, а за ней шлейфом остается продолжение клоунской софистики: «Сегодня мне достались преинтереснейшие пациенты, и мысль одного из них я не мог удержаться развить, посчитав очень значимой для всего сеанса (буквально послужившей причиной его реализации). Говорят, что человек, которому нечего бояться – это человек, которому нечего любить. А если человек любит, когда любят его, это все еще считается за бесстрашие? Мой диагноз: ему есть, что терять, ведь какой смысл в преумножении энтропии, если нет глаз постоянного восторженного зрителя, готового в любой миг поддержать его анти-скучно. Это отличает человеческое начало от подлинной идеи – не помню, чтобы хаос, как он есть, нуждался в подружке. С каким сердцем этот человек продолжит идти по своему плану после того, как ему наглядно показали это самое сердце, и не боится ли он, что после того, как объект его зависимости узнает о его шутке, то не отвернется от него снова? Увы, мне никогда не узнать этих ответов: руководство забирает у меня пациентов, посчитав их слишком безумными для нашей скромной частной психушки». Джонатан встает с места, поворачиваясь к двери. Оплеванные очки остаются лежать рядом с раскрытым блокнотом. Просто так. Без намека.
- Осторожно, Харлин, со столь красочными галлюцинациями можно и забеременеть. Аборт в нашей клинике делают старомодным способом – вешалками. Вряд ли тебе понравится.
Парадоксальная истина такова: в центре натуры человека стоит самозаводящаяся машина, раскачивающийся маятником – на одном конце фобия, на другом допаминовое подкрепление от бегства, от возможности избежать встречи со своей фобией. В результате, чем больше удовольствие от бегства, тем сильнее страх, и чем сильнее страх, тем сильнее удовольствие от бегства. Сказки неслучайно мурлычут простейшей мудростью: испугаешься – не беги, а побежишь – голову потеряешь.
Крейн теряет голову в колючем льне маски, неспешно убегая из палаты. Все прошло совсем не так, как он ожидал, и на языке оседает приторный вкус жженого сахара. Его выход – знак санитарам впустить себя в следующий акт. Где-то там внутри дикая карта и дама бубен тоже теряют головы; бывший доктор, точно красная королева, услужливо помогает им их не подобрать.
- Вынесите ее из карцера и подготовьте Шэрон к запуску. Надеюсь, она не забыла мои инструкции под тяготами несварения.
Из-под ткани доносится едва уловимый смешок. (С кем поведешься).

+3

14

Боль. Боль всегда заставляла клоуна чувствовать себя по-своему живым, ощущать легкость и свободу от сковывающих ладоней арлекины, всегда сжимающих его испорченное, кровоточащее черным, сердце. Когда боль наполняет его, она закрывает всю суть человечности, одаривает особым чувством юмора, позволяет ощущать себя монстром, ужасным и непобедимым чудовищем, которое пожирает человека из плоти и алой крови по венам внутри него. И все проблески света в его мраке уничтожает тьма. Монстр становится его кукловодом, хватается когтями за его знаменитые шрамы и растягивает их в улыбке. Монстры не любят, в отличие от людей.

Этот монстр контролирует его бушующее безумие, подпитывает, заставляет его кипеть, как котел с ядом на раскаленных углях, вкладывает в голову черные мысли и желание разрушать, которые так стремится подавить слово на букву "л" и перетянуть все внимание на себя. Джокер желает боли всегда, постоянно, когда она рядом. Желает физической боли, которая не только призывает монстра, но и заглушает душевную. Когда Харли рядом, под сердцем всегда болит, боль мучает непонятная, не нужная ему, душевная. Но еще больше Джокер любит причинять боль другим. В любом виде, любыми дикими способами. В первую очередь, конечно же, Бэтмену. Самому лучшему другу и верному врагу, сложнейшему ребусу, у которого нет решения и который не идет ни в какое сравнение с задачками самого Мастера загадок. Клоуну нравится пытаться решить этот хмурый ребус, потому что каждое решение, пусть и неверное, приносит много смеха и смысла в его существование. Джокер любит причинять, дарить боль людям на улице - мужчинам, женщинам, детям, всем без разбору. Полицейским, ищейкам… и наивным наемникам, что так любят трогать чужие вещи. Он любит дробить их кости, крошить их в пыль, вкладывая в головы жертвам маленькую надежду, а после забирать ее со смехом на рваных губах. Клоун любит заползать им в головы, ломать все то, что принято называть разумом, грызть этот разум до безумия. Безумие - это же ведь ключ, верное средство вылечить всю патетику, всю простоту и скучную нормальность, сделать мир идеальным хаотичным месивом из крови и кишок, ввергнуть порядок в хаос. Забавно, правда? Но больше всего на свете Джокер любит причинять боль Харли. Просто обожает. Ведь Харли - его любимая игрушка, вещь, маленькая мушка, моль, бьющаяся о раскаленную лампу, у которой можно не торопясь отрывать по лапке, по крылышку. Можно давить из нее крик, ведь с каждым криком арлекины, с каждой ссадиной на ее теле любовь внутри отступает, потому что монстр выбирается из-под кровати.

Боль бывает от пореза лезвием, от сигаретного ожога, свистящей пули… и от любви. О, любовь Харли - это мощнейшее оружие против нее, водородная бомба в ее сердце, причиняющая ей нестерпимую агонию. И самое прекрасное в мучениях арлекины - это дергать за чеку, наслаждаться ее слабостью, ее болью, ее искренними страданиями. Это краше красной крови, слаще слез на щеках. Это малая кнопка, нажимая на которую, Джокер испытывает ни с чем не сравнимое наслаждение. Монстры не любят, они наслаждаются болью других. Клоун пытается быть с ней монстром, быть глухим к слову на букву "л", игнорировать то, что происходит между ними с легкостью клоуна. Делать вид, что безумно смешно, что наслаждается чудовищной шуткой. Девочка-мозгоправ с маленькими трупиками в шкафу влюбилась в дикого и кровавого маньяка. Чем же не шутка? Из любви можно вить прочные сети. Силой любви можно заставить ползать на коленях, заставить убивать, делать человека игрушкой. Легко и со смехом. Джокер знает это, как и Харли. Любовь дарует контроль, которого не добиться ни одним ударом, ни одной веревкой или строгим ошейником. Этим чувством можно причинить столько боли, сколько не сможет ни один нож. Харли сейчас похожа на ангела с поломанными крыльями, который источает столько боли, сколько он не может поглотить. Он чувствует, как монстр внутри него рвется на части, не берется за вагу, отказывается в этот раз дергать за ниточки.

Джокер всегда говорил, что мир наполнен смехом под завязку, нужно лишь провести лезвием, сделать неглубокий надрез, откуда этот самый смех повалит. Всегда говорил, теперь вряд ли скажет. Теперь в мире клоуна очень мало смеха и любой сделанный им надрез всего лишь надрез. Джокер продолжает делать из себя шута, прикидывается весельчаком и балагуром, но правда совсем не весела. Нет повести печальнее на свете, чем повесть о клоуне и клоунессе, в блестках и мишуре, с нарисованными улыбками от уха до уха, в цветастых костюмах и остроконечных шапках, с витающим в воздухом конфетти. Их история ненастоящая, в отзвучавшем смехе. Безумный смех всегда следовал за ним: до прихода Харли в его жизнь, когда она ютилась у него под боком. Но как только она ушла, этот смех вывернулся наизнанку, обратился печалью и осознанием, что без нее плохо. Нет уже того искреннего веселья. Все не так - нет праздника, нет веселья, нет покоя. Все эти полгода клоуну было мало воспоминаний о смехе, он хотел сам засмеяться. Но как, если ее рядом нет? Это непонятно, это злит и печалит одновременно. Как ему засмеяться, как улыбнуться, когда все разбито вдребезги?

Все шутки Джокера жестоки и беспощадны. Все до одной. И ни одну из них он не хочет шутить вместе с ней, хочет шутить над ней. И Харли всегда больно рядом с ним, он знает. Но она всегда терпела, царапалась когтями в крышку гроба, но скрепя зубами терпела и не оставляла своего пирожочка. Почему? Может, потому что глубоко в израненном сердце она знает, что клоун не беспощаден, что в нем живет тот самый безумец, который не хочет причинять ей боль, хочет причинять боль другим вместе с ней. Знает, она его видела, того второго, видела своими глазами, когда Джокер позволял. Не потому, что сам хотел, не по своей воле, потому, что каждый раз, находясь рядом с клоуном, клоунесса будит того мифического зверя. Тянет наружу сама того не зная, выпускает из клетки, ведет под руку на свет, но лишь на мгновение. А клоун вырывает руку своего жалкого двойника и прячет снова в недрах тюрьмы, списывая все на шутку, оправдывая приступы мерзкой любви, завершая их жестокостью, болью и смехом. В мире Джокера и Харли все неправильно, искалечено его уродством и ее болезненной влюбленностью. Иногда клоуну все-таки хочется соскочить с рельс его безразличного к арлекине поезда, просто прыгнуть в ее сторону, уйти под откос. Чтобы не было так мучительно больно от того, что даже не попробовал. Хочет, но голоса в голове запрещают, пытаются убедить, что она не нужна, не важна. Стоит ли оно того, чтобы слетать с рельс? Ему никогда не узнать.

Джокер чувствует себя жалким от этих мыслей и чувств. Но только никто же не узнает, ведь он сумасшедший, он актер, который мастерски прячет все это глубоко внутри себя. И это успокаивает бушующую ярость за грудиной. Джокер же могучий, непотопляемый, враг номер один всех и каждого. Как такая мразь, как он, может любить, верно же? Но иногда ему кажется, что он и сам себе враг. Одна надежда на летучую мышь - скинет все же когда-нибудь с крыши, да и дело с концом. И это будет всенепременно смешно и весело. Потому что клоуны смешные, даже когда умирают. Особенно когда умирают… И это будет его долгожданной победой. Игра, в которую мышь и клоун играют уже много лет, может закончиться только смертью клоуна. Его смерть от рук справедливости, летящей на крыльях ночи - его победа, сладкая и долгожданная. И как же трудно быть рядом с Харли. Казалось бы, пуля в лоб и готово. Дело сделано. Да только каждый раз дрожащие руки ходят на стволе, не позволяют дожать спусковой крючок, не дают размозжить милое и улыбчивое личико арлекины. И это вселяет ярость, панику. Джокер ничего не боится, но разобраться с ней все же не может. Потому что труднее чем быть с ней, это быть без нее. За шесть месяцев он убедился. И как бы он не закрывал глаза, как бы не натягивал на лицо безразличие к Харли, он понимает, что в его жизни есть место только двум людям - Бэтмену и Харли Квинн. Первого он не может убить, потому что тогда игра закончится поражением, а ее - потому что все же болен ненавистным ему словом на букву "л".

Когда-то клоун думал, что быстро забудет о Харли, ведь она была обычной шестеренкой системы - часть всего-навсего огромного гнилого механизма, который вертит жизни таких же гнилых людей. Ему всегда легко было отсортировать все воспоминания в специальную часть мозга, где хранилась большая картотека о таких бесполезных шестеренках, что бездумно крутятся в механизме, таращась в белую простыню, не думая о том, какова она с обратной стороны. Все эти шестеренки - забытые им вещи на чердаке, несущественные мелочи. Но прошло пару сеансов и клоун понял, что Харли вовсе не шестеренка, а острая отравленная игла, которая засела в его сердце, отказываясь сидеть на чердаке с забытыми вещами. Воспоминания о ней всегда возвращаются, их не спрятать, не выбить из головы. Он не может спрятать мысли и воспоминания о ней как бы не старался. Но как же так? Монстры же не любят, верно?

Прикосновение арлекины заставляет его вернуться, выпасть из мыслей и воспоминаний. Клоун смотрит на нее, его глаза черные, маслянистые, словно пленка нефти на океанической глади, отрава в бокале с вином. В его взгляде пугающая пустота, тягучая, дыра размером со вселенную. Джокер смотрит в ее размытые от слез голубые глаза, по привычке начинает ухмыляться, давить улыбку, словно вскрывает гнойную рану. В горле что-то горькое, обжигающее, будто сердце прыгнуло из груди в глотку. Жар ее прикосновения обжигает кожу сквозь ткань. Обжигает так, что его колотит от напряжения, а грудь пульсирует, словно он зашел с мороза в тепло. Сердце свернулось узлом, причиняя ту самую боль, которую он ненавидит. Ухмылка сошла с лица, будто ее никогда и не было. Клоун смотрит без каких-либо эмоций на лице, ни один мускул на его изуродованном лице не движется. Он старается быть невозмутимым, прилагая значительные усилия, даже не дышит, а внутри разгорается пожар, поглощая тьму. Любовь - и его болевая точка и Харли только что ее нажала. Весь этот театр, приглашенный гость, что сидит в стороне, наблюдает и анализирует, делает какие-то записи в своем интересном блокнотике, все это ради нее. Джокер всегда бросал свою арлекину, зная, что она вернется, но в последний раз это арлекина бросила его. Предала, ушла и не вернулась. Должна ответить за предательство болью, искупить грехи. Ей должно быть больно, очень больно, да только ему почему-то больно вместе с ней. Боль, разрывающая душу на части и метающая в разные стороны бесконечности, душевная. Джокер чувствует, как хирургическая игла царапает каменный кокон его сердца, а от царапин исходят трещины и каждая навевает пласт воспоминаний. Ее рука тянется к лицу клоуна, а он все сидит неподвижно, не отрывает от ее глаз свои, словно их соединяет красная нить, которую ничем не разорвать. Пальцы Харли бережно стирают алую линию с его лица, наполняя шрамы фантомной болью. Слова той, что должна страдать, проникают в подсознание подобно сверлу, заставляя его глаза расширяться от сильнейшего ужаса. Джокер резко хватает ее за запястье, обхватывает поломанными кровавыми пальцами, сжимает, впивается  в кожу арлекины торчащей наружу костью указательного пальца. Хочет сжать сильнее, до хруста, чтобы она взвизгнула, но не может. Адская боль снова наполняет руку, но ему это не помогает, лучше не становится. Монстр все еще дрожит под кроватью и не думает вылезать, заняв место человечного Джея.

- Я-я… Я?! Уйти?! Я и не смогу уйти, конфетка… - пальцы сжимают запястье сильнее, звучит хруст - пальцы клоуна хрустнули, - Нет, нет, нет… Нет. Я твой позор, Харли, который будет вечно следовать за тобой и напомина-а-ать, как… М-хм… - закусив нижнюю губу до металлического привкуса, Джокер все же отводит взгляд в сторону, прикрывает глаза на секунду и иронично улыбается, - Да… Только посмотри на себя… обреченная вечно бояться потерять свой смысл жизни, ты вышибаешь ему мозги! О, все эти обещания… Хм-м-м, они пусты, как те чертовы клятвы в этой самой психушке! Попридержи их для кого-нибудь еще, кого ты точно так же хладнокровно убьешь. - клоун снова смотрит на нее и сверкает диким злобным взглядом. - Скажи мне, убийца, тебе удалось запомнить, как я умирал на том бетонном полу, хм? Видела ли ты, как веки и губы твоего смысла жизни ритмично дергаются в конвульсиях?! Ты наслаждалась, стояла и смотрела, пока подергивание не прекратилось и черты моего лица разгладились, а веки приспустились?! О-о-о-о… - Джокер медленно разжимает пальцы, осторожно, опасливо, сам не знает почему, а затем лениво поднимается на ноги, встает между Харли и Крэйном, заведя руки за спину. - Я нужен тебе? Зачем?! Хочешь убить меня еще раз, хм-м? Галлюцинацию нельзя убить пулей, Харлз. Я доверял тебе, моя Харли Квинн, а теперь служу домом для червей под толщей земли. Ну, ну, не волнуйся… Я твое хроническое заболевание. Это неизлечимо. - медленно наклонившись к Харли, Джокер широко улыбается, оголяя зубы и вытаращив глаза. Хлопает в ладоши несколько раз, брызгая кровью на пол и стены, таращится, одаривает аплодисментами, а через секунду его лицо вновь безразлично, брови нахмурены. - Тебе бы выйти на улицы Готэма и купаться в лучах славы, ведь ты убила монстра, освободила город от чумы. Но… к счастью… Хм… Поверь, Харли, я еще успею тебе надоесть. О-о-о, нас ждет весе-е-елая вечность в этом уютном номере молодоженов! Я поделюсь с тобой своей радостью, я буду каждую секунду напоминать тебе о том дне! А ты будешь утопать в слезах, зная, что ты теперь одинока, а я всего лишь ненастоящий смысл для тебя, чтобы продолжать дышать! И поверь, ты не умерла, но через пару недель очень захочешь… - увлажняя языком пересохшие губы, клоун широченно улыбается. - Куда сильнее, чем сейчас! Мечта любой девушки, м? В этой сказке принцесса сгниет в башне, потому что убила своего спасителя. Ты права, я этого не заслужил, - он наклоняется к ней, прижимает ее свободную руку к кровати и шепчет на ушко, - но ты - заслужила-а.

Он замолкает. Смотрит ей в глаза с крученой шрамами ухмылкой на лице, а затем отдаляется, уходит в сторону, насвистывая себе под нос какую-то мелодию, будто ничего не произошло, открывает взору арлекины Крэйна, который тут же нарушает молчание и, отпуская свой последний едкий комментарий, выходит из карцера.

Джокер замечает на столике оставленные очки и раскрытый блокнот, в котором Повелитель страха весь "сеанс" что-то писал. Интересный блокнотик умоляет безумца, чтобы тот его прочитал. Сощурив два черных омута, клоун неуверенно подступается к столику, не обращая внимание на влетевших в карцер лжесанитаров. Его глаза впиваются в этот блокнот, а в голове шум, ноги слушаются с трудом, но он идет. Обходя столик вокруг, Джокер ведет пальцами по нему, оставляя алые полосы. И когда глаза встречаются с записями, он улыбается, маниакально, до боли в щеках, ведет окровавленным пальцем по бумаге, закрашивая прочитанное. Крик Харли теряется на заднем плане, разлетается в пустоте, отлетает от барьера шума в голове клоуна. Харли волокут к выходу мимо него, а она продолжает что-то кричать в его сторону, а ему все равно, блокнотик полностью захватил его внимание. Пальцы свободной руки сжимаются в кулак, а улыбка продолжает хозяйничать на лице. Этот Джонни знает, о чем пишет, видит изнанку Джокера четко и ясно. Воспоминания ударом влетели в голову, а следом букет ненавистных чувств. Воспоминания черные, болезненные. Джокер чувствует себя дураком, потому что он сам дал Крэйну материал. Прыгал вокруг Харли, как тупой идиот, вел себя так, как не следует, теряя над собой контроль. Сам же позволил безумному мозгоправу вскрыть свою черепную коробку и шуршать там пальчиками. Идиот… Добравшись глазами до слова "диагноз", клоун жмурится, его улыбка все ширится и ширится, а потом он взрывается диким хохотом, нечеловеческим хохотом, смехом безумцев, не похожим на проявление радости. Защитный механизм. Он не хотел, смех сам вырвался. Придя в себя, он выводит на листке блокнота алую улыбку, сам он уже не улыбается, лицо лишено эмоций, а взгляд пустой. Клоун смотрит пару секунд на слово "диагноз", закрывает блокнот, стягивает со стола и сует во внутренний карман пиджака. Крик Харли отдаляется, она уже почти прибыла на декорации финальной сцены и клоуну пора идти. Джокер хмыкает, делает шаг к выходу, а затем резко разворачивается и пихает столик, кидает его в стену с судорожным рваным криком, бешеным, с покрывшимся пеленой гнева взглядом.

Шэрон уже заняла отведенное сценарием место, сидела спиной к выходу в небольшой комнатке с облезлыми стенами и висящей лампой на потолке, испускающей тусклый свет. Потерянным взглядом она сверлила стоявший напротив стол. Где-то сверху то и дело моль билась о лампу, обжигаясь о раскаленное стекло. Женщина заправляет свисающие золотистые локоны за ухо и поднимает взгляд на источник звука. Наблюдает, как моль пытается пробиться к центру источника света. Букашка настойчиво бьется о лампу, раскачивая ее, обжигает себя и крылья от каждого удара, но продолжает рваться к тому, что никогда не сможет получить. Шэрон закрывает глаза, пуская слезы по щекам, а затем снова переводит взгляд на стол. Остаются минуты, прежде чем она встретит свою непутевую дочурку, о которой не вспоминала все эти годы, считала мертвой. Встретит, сыграет роль и убьет ее… А затем умрет сама, ведь ее точно не отпустят, Пугало дал ей это понять, насильно скармливая подгнившую плоть с детской рученки. Она знает, на ней клеймо Джокера, а те, кто его носит, не выживают. Но зачем же делать все это? Зачем играть роль, отнимать жизнь у своей плоти и крови? Потому что где-то в глубине живет надежда, что хотя бы Кэти останется жить. Пусть она останется инвалидом со сломанной психикой, останется одна, без любящей матери, но может быть она хотя бы будет жива. Нижняя губа женщины задрожала, а слезы побежали по раскрасневшемуся лицу. Она прикрывает рот, скулит, сдерживается, чтобы не закричать, сжимает в другой руке револьвер размером с ладонь. Капли срываются с подбородка, падают на металлическое "перо" с барабаном.

За дверью слышатся тяжелые шаги и женский знакомый крик. Шэрон быстро вытирает лицо рукавом пиджака, делает глубокий вдох, поднимая глаза на лампу в последний раз. Задерживает дыхание, а затем делает глубокий выдох. Мужчины в аркхэмской форме грубо усаживают Харли напротив, закрепляя кандалы к металлическому креплению, вкрученному в пол. Женщина опускает глаза, не смотрит на Харли, не решается посмотреть, стягивая рукав и прикрывая в руке револьвер. Когда они остаются одни и звучит звук закрывающейся двери, Шэрон чувствует необъяснимое облегчение. Но через мгновение ощущает за спиной чье-то присутствие и тяжелый взгляд. Слышит тяжелое дыхание и цоканье со смешком. Она не должна обращать внимание на его присутствие, клоуна не существует для нее в этой комнате. Она должна играть роль, как Джокер играет свою. С трудом натянув на лицо подобие улыбки, она поднимает взгляд на арлекину, бегает глазами по дочери, сидящей напротив нее. В глаза бросается взгляд Харли, застлывший пеленой от слез и черными кругами вокруг. Оранжевая грубая ткань смирительной рубашки сковывала ее руки, а левая кровоточила, судя по алому пятну на прилегающему к торсу рукаве.

- Х-Харлин? - женщина тяжело сглотнула и поджала губы, - Доченька… это правда ты? Я думала, что уже никогда не увижу тебя… - Шэрон чуть всхлипывает, сжимая под столом рукоять револьвера до побелевших костяшек на руке.

Джокер, стоявший все это время позади, обходит Шэрон, становится сбоку от них, облокачивается на стену, скрестив руки на груди. Наблюдает, скачет глазами то на Харли, то на Шэрон, скрябает зубами по нижней губе до появления металлического привкуса.

- О, Мама-мама… Хм-м… Спасибо, мама, что так усердно трудилась, чтобы сделать эту малютку воплощением безумия и… бессердечной убийцей. - полушепотом протороторил клоун, а после злорадно улыбнулся, смотря на Харли.

+2


Вы здесь » DC: dark century » Архив незавершённых эпизодов » i love the way you lie


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2020 «QuadroSystems» LLC