Dark Century — тематический форум, представляющий свободную игровую площадку по комиксам DC. Любые персонажи, когда-либо появлявшиеся на страницах выпусков; любые сюжеты, вдохновлённые вселенной; любые идеи, дополняющие и развивающие мир DC, — единственными ограничениями и рамками выступают лишь канон и атмосфера комиксов. Здесь нет общего временного отрезка и единого для всех сценария: каждый игрок волен привносить свои идеи и играть свою историю.
17/09/2020: На форуме запущен упрощённый приём для всех персонажей, который продлится до 17 октября включительно.

09/09/2020: Объявляем период тотального перевоплощения! Помимо визуальной части, вы можете наблюдать первые ростки организационных изменений: обновлён и дополнен гайд форума, а также переделан и частично упрощён шаблон анкеты для новых игроков!

DC: dark century

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » DC: dark century » Игровой архив » i think you're crazy, just like me


i think you're crazy, just like me

Сообщений 1 страница 30 из 30

1

I THINK YOU'RE CRAZY, JUST LIKE ME
https://i.yapx.ru/FkPBG.gif https://i.yapx.ru/FkPBE.gif
Harley Quinn & Joker

Джокер, благодаря стараниям летучей мыши, в очередной раз попадает в лечебницу Аркхэм. Рано или поздно он опять сбежит и продолжит сеять беспорядок, но на сей раз намечается что-то интересное. На горизонте появляется перспективный психиатр. Хмурое лицо клоуна расцветает улыбкой, скука сменяется весельем.

Отредактировано Joker (2019-11-06 23:30:56)

+1

2

The picture's still fixed in my head: the stage was all set at my request;
You took the role, you played it well, I knew it would be easy for you.

Харли долго размышляла над тем, что есть безумие, прежде чем придти  к единственно верному, по её мнению, выводу, гласившему просто, но со вкусом: «Дефиниция любого феномена зависит исключительно от угла обзора и набора личностных качеств обозревающего». Ни одна дисциплина, так или иначе затрагивающая самосознание человека, никогда не располагала и не может располагать адекватными критериями оценки. Что хорошо для наркозависимого – плохо для окружающих его близких людей. Для него, скажут эксперты, плохо тоже, но кто дал право этим самым экспертам, учёным лбам в накрахмаленных халатах, чьей величайшей жизненной проблемой было убедить престарелого профессора не портить идеальный диплом высококвалифицированного специалиста четвёркой, диктовать правила жизни другим? Тем, кому повезло меньше? Больным и угнетённым, брошенным на самое дно общества, их осуждающего? Разве могут они сказать, с лёгким сердцем и чистой совестью, что понимают чужие страдания, разве могут примерить чужую кожу? Технически, если Джокер её сдерёт… но речь не о том. Сеанс за сеансом, проведённые наедине с клоуном-принцем преступного мира, открыли Харли глаза на то, что ярлык «безумие» - лишь удобный инструмент фильтрации опасных для устоявшейся системы элементов, а истинная справедливость кроется в хаосе и только в нём. Рано или поздно люди сами себя уничтожат – это естественный порядок вещей. Отличие же «безумцев» от дежурных добропорядочных граждан всего-навсего в том, что первые не пытаются отсрочить конец, о нет, они собираются отпраздновать его с громкой музыкой, искрящимся шампанским и разноцветными бэт-сигналами в неоне по  всему городу!
Свободные от рамок, способные решать за себя, где проводить черту здравомыслия, бесстрашные, а потому несокрушимые.  Харли знала, что Джокер верит в это, в своё превосходство, в то, что он один из немногих, кто видит и понимает куда больше остальных, и она восхищалась его мировоззрением, всем своим существом желая стать достойной чести однажды возвыситься над полыхающим миром по правую руку от архитектора грандиозного пожара. Но всякий раз становилась абсолютным разочарованием. Слишком много человечности, слишком много сентиментальности, слишком много… любви.
Яркий солнечный лучик щекочет веко. Щурясь, девушка открывает глаза, переворачивается на бок, путаясь в старых прокуренных простынях с засохшими кровавыми пятнами вместо дизайнерского рисунка, приподнимает уголки губ и тут же опускает их, потому что рядом снова никого нет. Сжимая ладонь в кулак, она садится на кровати в грязной заброшке, что стала очередной их временной базой, делает два глубоких вдоха и один глубокий выдох, пытаясь убедить себя, что он скоро вернётся, затем надевает самую ненормальную болезненную улыбку из своего арсенала, чтобы спрятать настоящие чувства, затолкать поглубже в набитый хламом ментальный шкаф.
Арлекинский костюм обтягивает точеные контуры миниатюрной фигуры, волосы собраны в два небрежных высоких хвоста. Харли достаёт из-под кровати коробку с косметическими средствами, ставит перед собой запачканное зеркало с трещиной прямо посередине, откручивает крышки разномастных баночек и разбрасывает их вокруг, словно неопрятный ребёнок играет в художника. Плотная белоснежная пудра маскирует природный румянец и свежие ссадины, обезличивая; поверх ложится узкая чёрная маска, выгодно, словами опытных визажистов, оттеняющая печальные голубые глаза; завершающим штрихом становится, конечно же, устрашающе подведённая бардово-красной помадой широкая улыбка. Трещина в зеркале, будто бы, раздаётся вширь. Сердце предательски пропускает удар, когда за дверью слышатся знакомые тяжёлые шаги.
Харли долго размышляла над тем, что есть безумие, и поняла одно. В её случае безумие = любовь.

~
- Доктор Квинзел, боюсь, вы плохо представляете себе, о чём просите. Я понимаю ваш научный энтузиазм, действительно, понимаю. Более того, в лучшие годы я был точно таким же, можете не сомневаться, никогда не искал лёгких путей! Но Джокер… Поверьте, в Аркхэме достаточно тяжёлых случаев и без него. Изучите женщину, что называет себя Ядовитым Плющим, к примеру. Её бредовые идеи и одержимость растениями тянет на достойную научную работу. Вы могли бы написать отдельную книгу о каждом из этих уникумов, прошу, присмотритесь получше. Джокер сломает вас. А я не хочу терять ещё одного перспективного специалиста в первый месяц стажировки.
От досады сводит челюсть, но девушка пытается не подавать виду, по возможности сохраняя деловое выражение лица – рабочую маску, за которой не рассмотреть бушующих внутри эмоций.  Так у неё значительно больше шансов добиться желаемого и получить свой главный приз. Нет-нет-нет! Она насмотрелась на прочих достаточно и имела возможность убедиться, что их безумие объяснимо, проистекает из чётких травмирующих событий, не лишено логики и мотивации – просто, скучно и предсказуемо. Никто здесь, кроме Джокера, не поможет ей сделать имя.
- Уверяю вас, меня нелегко сломать. Я работала медицинских учреждениях Нью-Йорка для душевнобольных с самой тёмной репутацией, но всё ещё, как видите, в твёрдом уме и здравой памяти. Массовые убийства в процессе искусно спланированных террористических актов? Шокирующие фетиши? Каннибализм? Некрофилия? Скажите, что настолько особенного  в Джокере, что, вы полагаете, не даст мне справиться с ним? Что отличает его от других?
Несложно было заметить капельки пота, выступившие на лбу главврача, сконфуженного под уверенным напором доктора Квинзел. Сняв и отложив в сторону очки, пожилой седовласый мужчина протёр ладонью лоб и устало потёр двумя пальцами переносицу, явно выигрывая время на формулировку очередного отказа, пока Харлин наблюдала за каждым его микродвижением, надеясь нащупать слабое место, куда можно было бы надавить посильнее. Она осмотрелась вокруг, изучая обстановку кабинета, и почти отчаялась, пока не наткнулась глазами на перевёрнутую рамку с фотографией на вершине дальнего шкафа, забитого архивными делами.
- Ну, что ж, хорошо. Возможно, вы правы. –  нежданная перемена настроений заставила мужчину взглянуть на неё с лёгким недоверием, гадая, та ли это самая особа, что буквально минуту назад рвалась в бой, или её более сговорчивый двойник, - Сперва мне стоит получше осмотреться здесь. Поближе познакомиться с персоналом... - выдержав паузу, Харлин продолжила, изображая мягкий приятельский тон, - Кстати, давно хотела спросить, почему эта рамка перевёрнута? Наверное, вы скажете, что это не моё дело, но…
И-и-и выстрел в яблочко, детка! Добрый босс, растрачивающий столько эмоциональных сил на заботу о молодых сотрудниках лечебницы, трогательно хранил под боком фотографию дочери, что решила разорвать с папочкой всякие отношения несколько лет назад. Почему – Харлин предпочла пропустить мимо ушей, концентрируясь больше на том, чтобы придать своему лицу в тот момент убедительный сочувствующий вид. Позже, тем же вечером, она прогулялась в уютный ресторанчик под руку со стариком, усердно играя роль безмерно заинтересованной слушательницы, много улыбаясь, смеясь и ненавязчиво строя глазки. Тактика банального соблазнения сработала лучше профессиональной аргументации, вот так неожиданность! Ну почему, почему всё всегда работает по одному и тому же затёртому до дыр сценарию?..
День за днём, ужин за ужином, постель за постелью. Нельзя сказать, что для Харлин это было чем-то ужасным, нет, она давно привыкла находить подобные компромиссы, покуда иными способами лакомого кусочка не заполучить. Но как же утомительно было ожидание! Когда босс, наконец, сдался её просьбе, доктор Квинзел с огромным трудом сдержала себя в руках, чтобы первой реакцией не выдать красноречиво всю свою хитроумную схему и не упустить выцарапанный шанс так непростительно глупо. Шерон могла бы гордиться дочерью, если подумать, что та целиком и полностью следовала заветам матери, искренне считавшей едва ли не единственным преимуществом Харлин её симпатичную мордашку. Только вот в действительности эта мордашка была лишь практичным приложением к гению манипуляций, скрывающемуся за ней.
Поэтому, скормив очередной жертве этих манипуляций иллюзию бесстрастной благодарности, девушка светилась ещё целый день, как только узнала, что её подпустят к Джокеру. Она использовала выходной, чтобы пройтись по местному ботаническому саду, наслаждаясь сахарно-медовым ароматом цветов, и устроить забег по магазинам, будто бы думая принарядиться к свиданию, которого ждала всю жизнь. Лишь поздним вечером, без сил рухнувшую за порогом скромной съёмной квартиры, захламлённой бумагами и немытой посудой, Харлин осенила догадка. Сегодня ей исполнилось тридцать. Тридцать, подумать только! Работа захватила её так крепко, что заставила позабыть о собственном дне рождения! И эта удивительная удача с Джокером не могла быть простым совпадением. Или всё же могла?.. Ведь никто не сказал ей: «Он твой, Харлин, с праздником!». Интересно, хоть кто-нибудь помнит? Есть ли кому-то дело? Весь день телефон не издал ни звука, никто не звонил, не писал сообщений, даже тихие уведомления от банков и супермаркетов запоздали. Плевать, она всё равно не собиралась праздновать.
Прогнав неприятный осадок вкупе с внезапным чувством острого одиночества, девушка предприняла усилие и целиком переключилась на задачи, стоящие перед ней к завтрашнему утру. Мысли о долгожданной встрече с самым изощрённым криминальным умом Готэма дарили небывалую приподнятость духа, ладони потряхивало от предвкушения, а на лицо время от времени так и наползала плохо контролируемая улыбка. Так чувствуют себя люди, которые вот-вот столкнутся лицом к лицу с чем-то великим…  Важно ли, почему это происходит именно сейчас? Главное, она добилась своего! На самоанализ, увы, времени совсем не находилось - ей ещё столько всего предстояло сделать!  Перечитать подробное описание солидного списка диагнозов пациента, составить план сеанса, попытаться предусмотреть вероятные затруднения в ходе терапии. Да, пока что она не бралась работать с химией его мозга, собираясь ограничиться беседой, увидеть, так ли страшен клоун, каким его рисуют.
Ночь за компьютером плавно перетекла в утро и Харлин корила себя за это, но отступать было некуда. Ежедневная разминка, контрастный душ, быстрый завтрак и чашка крепкого кофе на ходу помогли прогнать сонливость, так что, спокойно уложив нужные материалы в сумку, накинув пальто и переглянувшись с идеальным отражением отличницы в зеркале в последний раз, как никогда переживая о деталях внешнего вида, она отправилась – или, вернее будет сказать, полетела – навстречу свершениям.

В распоряжение доктора Харлин Квинзел ровно на следующий час любезно согласились предоставить классический кабинет психотерапии. Помещение имело стандартное наполнение: кушетку пациента с размещённым у изголовья креслом терапевта и строгий угол со столом и двумя креслами по обе стороны от него - мебель оставляла желать лучшего, но само наличие выбора уже отдавало чрезмерной роскошью для суперпреступников. Джокера должны были привести с минуты на минуты, и одно осознание этого успеха пускало сотни будоражащих мурашек по коже. Вдох-выдох, Харлин! Ты стараешься ради своей книги, помни об этом! Соберись, будь на чеку, не дай…
Двое санитаров приволокли субъект с невероятной пунктуальностью, грубо оборвав тем самым поток важных мыслей. Так и не осмелившись поднять глаз от бумаг, пока посторонние не удалились за дверь, доктор Квинзел могла поклясться, что почти физически ощущала на себе тяжёлый прожигающий взгляд  Джокера, будто подопытной мышью здесь был вовсе не он. В конце концов, нервно сглотнув комок в горле, она осторожно прочертила зрительную дорожку от древесины стола к ремешкам смирительной рубашки и выше, на несколько мучительно долгих секунд теряя дар речи.
Люди много говорят о любви с первого взгляда – это же было оцепенением.
Вид его шрамов, впервые не скрытых за толстым слоем бесформенного грима, выбивал из колеи, приковывая пристальное внимание, а тёмные-тёмные омуты глаз, словно антиматерия, затягивали внутрь всё, до чего добирались. Конечно, она видела фотографии, но ни одна фотография не могла сравниться с оригиналом. Даже в Аркхэме, упрятанный под замок, частично обездвиженный и принудительно отправленный на лечение, Джокер не выглядел жалким. Он создавал впечатление кого-то, кто находится в нужном месте в нужное время, согласно одному ему известному гениальному плану. И это впечатление холодило кровь.
- Добрый день. Моё имя – доктор Харлин Квинзел. Я ваш новый лечащий врач.
Деловито поправив очки на переносице, девушке всё же удалось включить собранного специалиста, возвращая взгляд к бумагам. Надолго ли?..
- Если вы не против, сегодня я хотела бы побеседовать. Никаких лекарственных назначений, шоковых процедур, ничего такого. Обычный разговор. Для начала скажите, вы в курсе, что стало с мужчиной, который был здесь до меня? Он совершил самоубийство после вашего последнего сеанса. Может быть, поделитесь идеями, почему?

Отредактировано Harley Quinn (2019-11-06 23:57:04)

+1

3

И снова он здесь. Снова его окружал крошечный изолятор с мягкими стенами и небольшим окошком у потолка, снова его слух наслаждался криками и стонами больных, которые не утихая витали по коридорам лечебницы, снова он был одинок и снова ему было скучно. Джокер вновь был отправлен на “лечение” туда, где психи становились еще более сумасшедшими, а персонал своими действиями доказывал, что люди, живущие в Готэме, - насквозь прогнившие черви, не имеющие права на существование. С больными здесь обращались как с дерьмом, это ему нравилось в Аркхэме больше всего. Для него лечебница была миниатюрной версией Готэма, не сокрытая маской лицемерия. Это место было для Джокера домом, его собственным миром, где он был и царем, и шутом. Единственный недостаток лечебницы - нет Бэтмена.

С Темный Рыцарем последний раз Джокер столкнулся в заброшке на Парк Роу, предположительно две недели назад. В тот раз Бэтмен отделал клоуна сильнее обычного, причиной тому послужила заложенная бомба в детском приюте. Все как обычно: в приюте, неизвестно где, заложена бомба; здание не эвакуировать, иначе клоун вдавит кнопку в самодельный взрыватель; по всем каналам репортаж об инциденте и рыцарь, несущийся с копьем правосудия навстречу бесовскому веселью. Клоун опять сорвался с цепи. В итоге, вся ситуация с бомбой оказалось "безобидной" шуткой Джокера - взрыватель, как выяснилось, был бутафорским, а в бочках от самодельной бомбы, которую позже обнаружила Готэмская полиция, были обезглавленные плюшевые игрушки. К сожалению, в финальном аккорде розыгрыша Джокера важную роль сыграли сироты. Когда полиция вошла в приют, внутри не было ни души - весь персонал и дети исчезли, словно их здесь никогда и не было.  По сей день они считаются пропавшими без вести.

В изоляторе было темно. Первые лучи солнца только начинали заполнять собой окружавшее клоуна пространство. Он сидел на кровати и пристально смотрел в одну точку. Он не моргал. Ребра еще побаливали. Ему было немного неуютно из-за пустых карманов и чистого лица. Без ножей и слоев грима на своем лице, он ощущал себя незащищенным. Джокер медленно провел ладоням по своим шрамам, чтобы удостовериться, что хотя бы они все еще при нем. Шрамы на месте… хорошо. И куда они могли деться?

Он сидел так еще какое-то время, а затем поднялся на ноги, зевнул, потянулся и направился к окну. Окно в изоляторе из себя представляло небольшую прямоугольную дыру в стене, укрепленную вертикальными металлическими прутьями. Ухватившись руками за прутья, он уперся в них лицом и принялся наблюдать за жизнью, кипящей снаружи. Он часто коротал время, наблюдая в окно за тем, что творится за стенами лечебницы.
Взгляд Джокера привлекли два воробья, сидящие на заборе, который ограждал территорию больницы, удерживая в себе ауру царящего здесь безумия. Один из воробьев что-то пищал, а второй крутил головой, как безумный, осматриваясь по сторонам. Казалось, даже птицы здесь от негативного влияния Аркхэма сходят с ума. Вдруг, пищащий воробей легко и быстро прыгает со шпиля забора на свисающую напротив ветку дерева и обернувшись снова начинает пищать, а молчаливый лишь осматривается по сторонам, крутит головой, словно за ним кто-то гонится, но не торопится прыгать. Перепрыгнувший воробей громко продолжает пищать, а второй, уставившись на него, все же решается прыгнуть, но не долетает и падает вниз на землю. Понаблюдав за всем этим до финала, Джокер взрывается смехом. Он смеется так, что на глазах выступают слезы. Он хохочет во все горло и в один момент резко умолкает. Это напомнило ему одну старую шутку.

Позднее утро. По плану Аркхэмской психотерапии, вскоре Джокеру предстоял сеанс. Как всегда за ним придут два санитара, натянут на него смирительную рубашку и поволокут в кабинет терапии. Джокер не понимал, для чего все это было нужно, почему его просто не оставить гнить здесь или “случайно” не поджарить ему мозги в ходе электросудорожной терапии. Впрочем, неважно, это был шанс разбавить скучное пребывание в лечебнице нездоровым весельем.

За все время, что Джокер провел в Аркхэме, его пытались вылечить более пятнадцати врачей, но никто не выдерживал больше пяти сеансов. Одним он рассказывал разные истории о своем детстве, родителях и как поехал умом. На приеме у других Джокер просто молчал и пристально наблюдал, либо рассуждал о врачах с поразительной точностью, будто видел их насквозь. Клоун давил на их слабые места, постепенно выводил из себя. И повторял все это снова и снова. В ответ на эти действия, каждый раз ему ставили новый диагноз, делая запись в личном деле, благодаря чему в его карте накопился солидный список разного рода психологических заболеваний. Сегодня будет очередной сеанс с новым назначенным ему лечащим врачом, так-как прошлый вроде как вздернулся после второго сеанса. На лице клоуна выступила широкая улыбка, он предвкушал предстоящее представление.

Некоторые санитары из персонала лечебницы считали, что Джокер по собственной воле попадает сюда. По их мнению, он делает это для того, чтобы развлечься на принудительно назначенных ему сеансах, доводя присланных специалистов до психоза или самоубийства.
Стоны и смех обитавших здесь психов разбавились звуком отворяющейся тяжелой, металлической двери. Джокер обернулся. На пороге стояли двое санитаров. Один из них держал в руке замызганную смирительную рубашку, второй - электрошокер-дубинку. Клоун едва слышно захихикал, а потом грубым голосом с хрипотцой произнес:
-Спокойно, малыши, сегодня хороший день! Я даже рубашку натяну сам. - Джокер резко двинулся с места и закружился словно в танце, а после упал на одно колено и, направив указательный и средний пальцы в сторону одного из санитаров, едва заметно дернул рукой и двинул большой палец, имитируя выстрел, - У меня сеанс с новым врачом! Ох, как же не терпится вылечиться! - он прищурился, рассматривая лица санитаров - А че такие серьезные, м?

Джокер медленно шел по коридору Аркхэма в сопровождении санитаров и осматривался по сторонам, словно видит этот коридор впервые.
- Карл, слышал, что случилось с мистером Сандри? Говорят, его нашли у себя в квартире повешенным, а затем и всю его семью, - мужчина тяжело сглотнул, а затем продолжил, - в ванной, порезанную на куски. И это все на следующий день, после сеанса с этим ублюдком.
-Бррр… жуть просто. - тихо протянул второй санитар, - Я не понимаю, зачем этому психу сеансы назначают. Все, кто с ним беседует, заканчивают плохо - либо умирают, либо селятся здесь на постоянной основе. А ты слышал, кстати, кого они назначили его врачом в этот раз? Какая-то девушка, стажерка… Эх... бедная девчушка. Этот монстр ее пережует, а потом выплюнет. Жаль, она вроде ничего, мордашка у нее симпатичная. Джокер шел и не слушал этих двоих, он размышлял, пытался угадать, с кем будет беседовать в этот раз. Хмммм… опять нытье брошенки с тремя детьми или плакса-вакса сорокалетний лоб, жующий сопли с рассказами о своем одиночестве?

Троица настигла конец коридора и остановилась у двери кабинета, за которой сидела очередная овечка, не подозревая, что большой и страшный серый волк уже близко. Дверь распахнулась и Джокер изумился - за столом сидела молодая, симпатичная девушка, уткнувшись в какие то бумажки лежащие на столе. Санитары усадили клоуна на кресло напротив нее и молча удалились.

Джокер пристально смотрел на девушку и думал, как же поиграться с ней, какую стратегию применить в этот раз. Было видно, что она была взволнована и напугана его видом. Хоть грим и отсутствовал на лице Джокера, чудовищные шрамы и темные круги  вокруг глаз все еще были при нем. Клоун трепетал от предвкушения сеанса, которому предстояло начаться. В душе он смеялся и был очень рад грядущему, но вида не показывал, молча сидел, натянув на свое лицо маску маньяка с тяжелым взглядом. Он едва находил в себе силы, удерживая хохот. Над этими двумя нависло молчание. И тут все же психиатр решается заговорить. Она приветствует Джокера, имитируя деловую хватку, прикрывая свою тревогу. Она что-то говорит, но Джокер не слушает ее. Слыша лишь свое сердцебиение, он рассматривает, изучает ее. Джокер замечает имя, написанное на  бейджике, прикрепленном к её халату, и едва заметно улыбается - имя нового врача кажется ему забавным.

Квинзел смотрела на него, судя по всему, ожидая ответа на вопрос, который Джокер намерено прослушал. Едва моргнув левым глазом и незаметно облизнув губы, он заговорил.
-Здра-а-а-асте, доктор. - Джокер игриво улыбнулся, - Я вижу в Аркхеме закончились опытные врачи после моих сеансов, м?
Вопрос был риторический и ответа Джокер не ждал, ведь он сам все прекрасно знал. Его голос был на два тона выше обычного, а безразличие и тяжелый взгляд сменились дружелюбной улыбкой. Наклонившись немного вперед, он заглянул в глаза Харлин.
-Харлин Квинзел. - Джокер произнес имя медленно и по слогам, а затем добавил, - Вам не говорили, что у вас достаточно интересное имя, м?

Отредактировано Joker (2019-11-06 23:06:42)

+1

4

Как и следовало ожидать, Джокер не был согласен играть по её правилам – он с первых же секунд однозначно дал понять, что собирается установить свои. Непринуждённо сместить акценты и принять позицию доминирования, задавая настроение всему предстоящему диалогу. Будь Харлин проклята, если позволит ему это! Она здесь врач, она носит белый халат и держит папку с его личным делом – это объективная реальность, изменить которую не под силам всем его клоунским трюкам и дьявольскому обаянию. Даже несмотря на то, что ма-а-ленькое замечание о неопытности доктора Квинзел не прошло мимо её ушей и задетого самолюбия, она твёрдо решила для себя показать этому нарциссичному исчадию, что способна переварить любое оскорбление с бесстрастным лицом, извлечь из любой его реплики, жеста и взгляда нужный ей материал и выйти абсолютной победительницей.
Слегка склонив набок голову, Харлин сощурилась за стёклами очков, отложила бумаги в сторону и приняла более удобную, уверенную позу, скрещивая ноги. Будь она на месте пациента, терапевт бы проинтерпретировал такую перемену настроений активизацией «защиты», но она была на своём месте, где не испытывала необходимости защищаться. По крайней мере, верила в это.
- Это действительно имеет значение? – поинтересовалась девушка, скептически приподнимая бровь, - По данным статистики, я всё равно не продержусь дольше пяти сеансов, не так ли? Будь за моими плечами десятилетия практики и тонны научных работ, с вами – всё это совершенно бесполезно.
Правдивее не скажешь. Человеческая жизнь для Джокера не имела никакой ценности. Он убивал мужчин, женщин и детей, собственных союзников и подручных, случайных прохожих, попавшихся под руку, а в последнее время с завидной частотой, хоть и косвенно, своих лечащих врачей. Социопат, лишённый зачатков способности к эмпатии, искренне недоумевающий, из-за чего все так переполошились – был человек и нет человека, подумаешь, на Земле ещё семь миллиардов таких же безликих теней – что с него взять? Вполне вероятно, Харли была потенциальной самоубийцей, если хотела пройти через то же, что многих свело в могилу, но, как и любой молодой специалист с непомерными амбициями, считала, что сможет стать волшебным исключением из правил.
- Да, и не раз. – сухо ответила она на вопрос, не имеющий ничего общего с темой их встречи. Что это вообще такое: «Вам не говорили, что у вас достаточно интересное имя?». Они что, на свидании и обмениваются комплиментами?
Так или иначе, первым человеком, у которого возникла забавная ассоциация её имени с комическим персонажем арлекином, если Джокер думал именно в этом ключе, была пожилая преподавательница гимнастики. Женщина ценила Харли заметно выше других своих воспитанниц, чем вызывала очевидное недовольство детей и их родителей, но ничего не могла поделать с привычкой – на фоне неповоротливых сверстниц юная арлекина по-настоящему блистала, демонстрируя исключительный талант и гибкость тела, радуя глаз и заставляя гордиться. Но быть лучшей – бремя не из лёгких, велика вероятность нажить себе недоброжелателей. Поэтому, совсем неудивительно, что зависть как-то раз толкнула девочек из команды, утомлённых постоянным восхвалением местной звезды, заменить дневные витамины Харли на снотворное, чтобы сорвать выступление, к которому она готовилась долгие месяцы. Как бы ни так. Обнаружив их глупую попытку досадить, Харли лишь усмехнулась и выступила ярче, чем когда-либо. А на следующий день отыскала дома забытый перочинный нож, которым нанесла себе неглубокие, но кровавые порезы на руки и лицо, закинула в куртку Эшли, одной из завистниц, и в таком виде, да ещё со слезами на глазах, явилась в тренировочный зал, изображая забитую овечку. Правдоподобная история о хладнокровном нападении была принята преподавательницей с искренней верой, а стражи порядка не стали заморачиваться со снятием отпечатков пальцев - ситуация казалась кристально ясной. И Эшли исключили с позором.
Вынырнув из воспоминаний, которые по сей день рисовали ухмылку на её губах, доктор Квинзел сосредоточила изучающий взгляд на Джокере. Ей очень хотелось ответить вопросом на вопрос: «А у вас достаточно интересные шрамы, откуда они?». Она знала, что Джокер просто обожал рассказывать истории об их происхождении, и с нетерпением жаждала узнать, что он приготовил для неё. Но вместо этого спросила:
- У меня хотя бы есть имя. А что насчёт вашего? Как мне стоит обращаться к вам в ходе нашей терапии? Не сочтите за грубость, но мне кажется, что этот псевдоним звучит немного по-детски. Может быть, вы назовёте своё настоящее имя? Или хотя бы имя, которое могло бы сойти за такое?
Безусловно, Харлин понимала, что надеяться на откровенность в этом вопросе не имеет смысла, но Джокер до сих пор являлся единственным пациентом Аркхэма, о реальной личности которого не было никаких сведений. Ядовитый Плющ – Памела Лилиан Айсли, доктор токсикологии, жертва экспериментов помешанного профессора; Убийца Крок – Уэйлон Джонс, несчастный парень с редким заболеванием, превратившим его в монстра; Загадочник – Эдвард Нэштон, впоследствии Нигма, сломанный ещё мальчиком за свой незаурядный интеллект и питающий нездоровую тягу к загадкам мужчина; Джокер… Пусто. Ничего. Ни имени, ни подтверждённого прошлого, ни намёка на то, что послужило причиной его трансформации. Джокер был загадкой посложнее любой, что когда-либо рождалась в изворотливом уме Нигмы. Как можно было удержаться перед этим?
И перед его шрамами, чёрт бы побрал. Растянутые в улыбке, больше напоминающей хищный оскал, они вынуждали задаться немым вопросом – как больно это было? Уж точно больнее каких-то жалких царапин перочинным ножом, почти не оставивших шрамов вовсе. Мог ли он изувечить себя сам? Или какие-нибудь пешки шотландской мафии, рвано вырезавшие на этом лице «улыбку Глазго», сами того не подозревая, положили начало легендарной нерассказанной истории человека, откинувшего своим образом безнадёжно длинную тень на клоунов в частности и цирковой бизнес в общем? Кто знает. Возможно, правда не обнаружится никогда. С уверенностью можно сказать лишь о том, что местные цирки обанкротились после ряда его бесплатных «розыгрышей» по всему Готэму, а каждый второй ребёнок теперь страдает коулрофобией. И всё же… Харли смотрела на него и на долю секунды, совсем мимолётно, будто сон, поймала себя на безумной мысли, что хочет принести сюда коробку с гримом и восстановить привычный порядок вещей. Вновь надеть маску чудовища на человека, что без неё, как ни парадоксально, казался ещё более пугающим и недосягаемым. Стряхнув наваждение, она решила, что время настало, и задала тот самый вопрос, который рано или поздно сорвался бы с чьих-то губ. Повседневно, словно речь шла о незначительной мелочи, формальности, вроде погоды или любимого ТВ-шоу, Харли улыбнулась, очертив полукруг ручкой в воздухе.
- Не поверите, я хотела бы знать, откуда эти шрамы. – вступая в опасную игру, она убедила себя, что полностью контролирует ситуацию, и расслабилась, планируя таким образом расположить пациента к себе. – Расскажите историю, а? И пусть эта ложь будет красивой, меньшего я не жду.

+1

5

Джокер сидел в кресле застыв в нелепой позе, чуть наклонившись вперед и согнувшись в спине он ожидал ответные действия Харлин. Расширив глаза, он сидел и ждал. Ему было интересно, в каком ключе дальше будет развиваться сеанс после его слов, любопытство сжигало изнутри.

Реакция Квинзел не заставила себя долго ждать - она резко изменилась в лице, демонстративно отодвинула бумаги в сторону и ответила на язвительный вопрос Джокера еще более язвительным комментарием. Казалось, от того взволнованного психиатра, который не сразу начал говорить, пялясь в какие то документы, не осталось и следа, однако Джокер знал, что внутри она содрогается от его общества, жуткого взгляда, который гармонировал с его дружелюбным выражением лица.

Первая реакция Харлин принесла Джокеру неописуемое удовольствие. Странное поведение девушки в начале сеанса он принял за страх. Он обожал видеть страх в глазах людей, он питался им, словно вампир, впивался своими глазами, охваченными в черные омуты, в глаза своей испуганной жертвы. И несмотря на то, что сейчас мисс Квинзел пыталась показать из себя саму уверенность и профессионализм, Джокер был убежден, что внутри она совсем другая. Точно он не был уверен, что она сейчас прячет внутри себя -  страх или что-то другое. Харлин Квинзел даже для него была немного странноватой на фоне других врачей, с которыми Джокеру довелось побеседовать. Своим поведением, своей язвительностью Харлин привлекает его внимание и вызывает внутри маленькие отголоски нездорового влечения. Она уже не боится? А боялась ли она? Был ли это страх или нечто другое?

-Хм-хм-хм-хм… - он жадно облизнул свои губы и отведя глаза в сторону дружелюбно произнес. - Знаешь м-м-м, мисс Квинзел, на самом деле общаться с симпотичной докторшой куда интереснее, чем с этими занудами. Выписывали мне какие-то медикаменты, представляешь! Думали, они меня вылечат! - договорив, он громко засмеялся.

Клоуна пичкали множеством разного рода препаратов, которые предназначаются для усмирения буйного поведения и часто доводят пациента до “овощного” состояния. Видимо, таким образом они пытались убить весельчака внутри него и навсегда спрятать в самый дальний карцер. К большому несчастью для персонала Аркхэма, ни один из назначенных препаратов не оказывал на Джокера никакого эффекта. С самого начала его пичкали обычными лекарствами, которое принимаются внутрь, после пришли к более радикальным методам - его закрепляли ремнями к кровати и ставили капельницы. В эти моменты Джокер не сопротивлялся, он либо хохотал как сумасшедший, либо молча смотрел в одну точку, либо исчезал из карцера до прибытия санитаров.

Никто не мог понять, в чем проблема, как больной может противостоять таким сильным препаратам. Возможно, он владел какими то техниками самогипноза, которые подавляли эффект лекарств или же он был настолько двинутым, что его они попросту не брали. Бредово звучит, но факт остается фактом - этот шутник не был подвластен лекарствам.

Следом Харлин Квинзел озвучила ответ на вопрос про ее имя и они оба замолчали на какое-то время. Квинзел смотрела в одну точку, будто вспоминала что-то. Джокер было подумал, что у барышни что-то отвалилось раньше, чем он начал с ней играть. Неужели она такая хрупкая? Но клоун ошибся, Мисс Квинзел задает вопрос от которого у Джокера кровь закипает в жилах.

Имя. Она хочет знать имя Джокера. Шут всегда считал, что имена в своем роде бесполезны и сам факт их существования оскорбителен. Носить имя, словно носить какой-то товарный знак для индивидуализации из общей массы. Он не какой-нибудь Джесси, Джерри или Джозеф - он Джокер. Это не детский, как она выразилась, псевдоним, это он сам. Эти шесть букв следуют впереди него, вселяя страх во всякого, кто их услышал. Эта докторша считает эти шесть букв смешными и нелепыми? Если бы не кусок ткани с ремнями, сковывающий его движения, он убедил бы ее в обратном.

Клоун питал чистую ненависть ко всякому, кто спрашивал его про имя. Все предыдущие сеансы с новыми врачами начинались именно с этого вопроса. А новых лечащих врачей у него было достаточно, чтобы этот вопрос начал вызывать гнев и желание придушить того, кто его озвучил.

Вопрос Харлин, который внезапно прозвучал следом, ошарашил клоуна. Этот вопрос никогда на звучал в его адрес в Аркхэме. Никто и никогда здесь не задавал ему этот вопрос. Некоторые не видели в этом смысла, зная, что в ответ прозвучит очередная выдуманная история, другие попросту боялись, поговаривая, что подобные истории клоун рассказывает только приложив лезвие ножа к лицу спросившего. Рот Джокера перекосил злобный оскал обнажая ряд грязно-желтых “клыков”. Ему хотелось рассказать историю, но этого было делать нельзя. При другой обстановке и с ножом в руках, он обязательно ей расскажет, но не сейчас. Без лезвия история не оказала бы на нее нужного для Джокера эффекта. Без ножа и жизнь не та.

Клоун наклонился еще немного вперед, вглядываясь в глаза Харли сквозь линзы очков. Он сощурил глаза, отвел голову немного назад и мягко произнес:
- Хочешь знать, откуда мои шрамы? Знаешь, что у вас, у психиатров, общего? Вы все одинаково скучные и задаете одни и те же вопросы! Нет-нет-нет-нет-нет! - Джокер жадно облизнул губы и выпрямился. - Со мной так не пойдет, мисс Квинзел! Мне неинтересно говорить о себе, о себе я все знаю! Мне известно, откуда у меня эти шрамы, - он еще раз лизнул свои губы, - лучше расскажи, мисс Квинзел, откуда твои!

Договорив, Джокер широко и двусмысленно улыбнулся, а после откинулся назад в кресло, заняв более удобное для себя положение. Всем своим видом он показывал, что готов слушать.

+1

6

От Харли не скрылась неприязнь, без слов продемонстрированная Джокером, стоило затронуть тему имён. Конечно, он не ответит. Назвать любое означает низвести себя до уровня простого человека, хотя бы частично развеять туман вокруг личности, которую он так старательно содержал абсолютно пустой, заставляя полицию, мстителей в масках и многочисленных терапевтов ломать головы. Может ли быть, что он и сам уже не помнит? Амнезия? Проснулся однажды где-нибудь в тёмной подворотне с порезанным лицом и начал новую историю с чистого листа, из единицы общества превратившись в изъян, что разрушает систему, разваливает на части слаженный механизм, выводит из строя отработанные процессы, заражает и сеет хаос ради хаоса, из которого рождён, пытаясь вспомнить… ПТСР? Где кроется недостающая деталь, почему-почему-почему он делает то, что делает? Смысл есть у всех и всегда, пусть и извращённый в представлениях больного разума, Джокер не может быть исключением, он не инопланетянин со сверхспособностями, не существо за гранью человеческого понимания - он преступник из плоти и крови, который всего лишь на удивление хорош в играх в прятки. Но прятаться вечно недоступно никому. Может ли он оказаться первым в череде свихнувшихся за последние годы профессоров в области психического, как Джонатан Крейн? Откуда иначе все эти удивительные способности применения манипулятивных техник на лечащих врачах? Или же… Нет-нет-нет. При должном складе ума обучиться методам психологического воздействия не составит большого труда. Все эти подрывы, напротив, требуют хорошей практической базы. Жертва военных действий? Осуждённый предатель, перебежчик, разочарованный в навязанных свыше убеждениях, уничтоживший последние крупицы верности в своём сердце, распрощавшийся с принципами навсегда и пришедший к единственной объективной справедливости – смерти, перед которой все равны? Но к чему клоунский грим бывшему солдату? Карты, розыгрыши, не смешные шутки – символизм клоунады наполняет его образ слишком явным комическим началом, чтобы можно было закрыть на это глаза. Банкротство цирков, разваленная карьера в масс-медиа в связи с полученным увечьем…
Мысли и предположения роились в голове Харлин, поспешно сменяя друг друга. Заметки предшественников о Джокере помогали мало, потому что верить наблюдениям мёртвых и потерявших рассудок – дурной тон. Теперь она могла надеяться только на себя и собственные суждения, но всякий раз, когда ей начинало казаться, что паззл возможно сложить, невидимая рука появлялась из ниоткуда и смешивала фрагменты, пробуждая искреннюю злобу. А со злобой, как известно, на продуктивный анализ рассчитывать не приходится. Здесь нужен холодный профессионализм. Поэтому, озадачено вздохнув, Харли сделала несколько новых заметок о пациенте в свой личный блокнот, вычеркнула старые и вновь обратилась к клоуну.
- Что ж, я понимаю, что для вас выгодно сохранить анонимность, мистер Джокер… только вслушайтесь, не глупо ли?.. – приподняв брови, доктор Квинзел неотрывно следила за мельчайшими реакциями пациента – изменениями в мимике, в позе, во взгляде, -  Впрочем, я не похожа на тех, кто сидел в этом кресле прежде – я уважаю ваше право и не стану спорить. Надеюсь, мы сможем стать друзьями и однажды вы будете доверять мне достаточно, чтобы поделиться этим секретом. Что скажете? А пока, дайте-ка подумать… Как насчёт мистера Джея? Всего лишь первая буква из любимого вами прозвища, но звучит гораздо лучше, согласитесь?
Читать его было невероятно сложно, но Харли безумно хотелось верить, что она избрала правильную стратегию. С той самой секунды, когда она впервые подняла на Джокера глаза, стало совершенно очевидно, что его случай отныне будет её главным делом в Аркхэме. И если только этот жалкий кусок старческих разочарований на посту управляющего решит отстранить её, пыхтеть он станет уже не от оргазма - об этом она, непременно, позаботится. Джокер теперь её и ничей больше. Благодаря ему она добьётся феноменального успеха! Рано или поздно она обязательно раскроет его карты, и все увидят, что она не просто какая-то…
- Мои шрамы, простите?.. – Харли не успела замаскировать растерянность, вызванную вопросом клоуна, а следом с непростительным запозданием обнаружила себя пойманной в талантливую ловушку. Спасовать сейчас значило бы забрать свои слова обратно, встать в длинный ряд высокомерных коллег и забыть о всяких доверительных отношениях; поиграть в послушную девочку значило бы с треском провалиться, потеряв его дальнейший интерес. Она не могла позволить себе ни того, ни другого. Тем не менее, Джокер больше не намекал на то, что собирается диктовать правила, нет, теперь он говорил об этом прямо, нахально доводил до её сведения, оставляя без прочих вариантов к действию, кроме одного – принять его условия, заключить сделку с дьяволом и в процессе попытаться задействовать максимум смекалки, чтобы выйти из клетки насмешек сухой, не напоровшись ни на один гнилой помидор на новеньком халате. Должно быть, это тест. Определённо, тест. Он проверяет её, ощупывает границы, хочет понять, как лучше её раскусить, чтобы было проще прожевать и выплюнуть, но этого не случится. Не сегодня. Она не даст ему выиграть, она бросит ответный вызов.
- Вы об этих? – наклонившись через стол, так, чтобы предоставить мужчине лучший обзор на царапины, едва заметно венчающие идеально гладкую кожу лица, Харли вопросительно хмыкнула. – Или о тех, что внутри каждого из нас? – в её голове уже сформировался подходящий план, оставалась молиться, что он сработает, - В любом случае, я не против доверительной дружеской беседы. Но, надеюсь, вы осознаёте, что доверие должно быть обоюдным? Поступим вот как: я начну, расскажу вам свою историю, если настаиваете, но после – ваша очередь. Дайте мне хотя бы немного материала для работы. – дождавшись согласия, Харлин преисполнилась уверенности, отложила блокнот в сторону, сняла очки и слегка сгорбилась, обхватив ладонями колено, нарочито демонстрируя полную безоружность.
- Мой отец бросил семью, когда я была совсем ещё ребёнком, а мать, чтобы не утруждать себя работой, часто меняла омерзительных поклонников, готовых раскошелиться на подачки взамен ублажений в постели. Один из этих подонков, старина Сэм, задержался дольше остальных. А всё почему? Потому что у него был пунктик на детях. И далеко не в позитивном ключе. – темно усмехнувшись, доктор Квинзел продолжила полуправдивую-полулживую повесть, - Впервые он изнасиловал меня в одиннадцать, запугал, чтобы я не думала рассказывать кому-то, и я послушалась, наивно полагая, что этот жуткий эпизод останется единственным. Но нет, через месяц история повторилась и продолжалась в течение двух лет. В тринадцать я познакомилась с одним милым мальчиком, которого перевели в наш класс, но не могла сказать ему о своей симпатии, потому что панически боялась всего, что могло последовать после… и безумно стыдилась себя. Но терпеть я больше не могла. Сэмми догадался – он ударил меня лицом о зеркало и убил бы, верно, если бы полиция, которую я вызвала заранее, не подоспела вовремя. – возвратив очки на переносицу, Харли будто бы вспомнила о важной неназванной детали и поспешила сгустить краски. – Ах, да. Впоследствии оказалось, что моя мать была в курсе происходящего всё это время. – возвратив в ладони блокнот, она подняла на Джокера равнодушный взгляд, - Но, может быть, я слегка приукрасила, а? – Харли театрально сморщила нос, - Может быть, ничего этого не было? Или всё было куда хуже, если такое вообще возможно? Осмелитесь отделить правду от вымысла? Почувствуйте себя на нашем месте, мистер Джей. – элегантно обратив внимание пациента на то, как нелегко приходится психиатрам с его бесконечными лживыми уловками, Харлин ощутила настоящее превосходство, окатившее её высокой пенистой волной. Где-то на задворках даже пронеслась мысль о том, что это было по-своему весело.
- Так или иначе, я исполнила свою часть уговора и готова слушать любые небылицы в вашем легендарном исполнении, прошу.

Отредактировано Harley Quinn (2019-11-18 18:42:42)

+1

7

Весь рассказ Квинзел, Джокер сидел неподвижно. На своем лице он не показывал никаких эмоций, а когда Харлин закончила, широко заулыбался. Конечно он знал, что этот момент своей автобиографии девушка выдумала. Джокера восхищало в ней то, что она пыталась играть с ним по его же правилам. В отличие от всех предыдущих врачей, которые даже боялись открыть лишний раз рот, Харлин осмелилась разыграть его своей историей. Это привлекало клоуна и желание убить ее, которое сидело в голове с начала сеанса, в секунду исчезло.

Когда Квинзел рассказывала поддельный эпизод своей жизни, “мистер Джей” внимательно слушал ее и размышлял. Он решил, что в дальнейшем ослабит хватку, заменит тактику револьвера на сладкий пряник. Он будет наблюдать за Харлин в ходе сеансов, подкидывая в ее деловой блокнотик факты о себе, о своем прошлом. А правдивы они будут или нет, пусть блондинистая головушка решит сама. По ходу их бесед, Джокер будет придерживаться гладкой, без зазубрин, выдуманной истории своего прошлого. Он понаблюдает за процессией в свое удовольствие.

Сейчас мисс Квинзел была чрезмерна храбра. Джокер не привык видеть рядом с собой такое. Вероятно, причиной неожиданной смелости девушки послужила смирительная рубашка, сковывающая движения клоуна. Харлин не знала, что Джокер может в любой момент выбраться из оков тканей и ремешков, благодаря небольшой хитрости. Каждый раз, когда Джокера связывают, он незаметно натягивает руками ткань спереди и глубоко вдыхает воздух, напрягая все мышцы. Таким образом, его торс в этот момент достигает максимальных размеров и при выдохе, когда санитары уже зафиксировали все ремешки за спиной, и расслаблении мышц, рубашка сидит свободнее и не сковывает движения намертво. Благодаря данной хитрости, Джокер уже сбегал из лечебницы пару раз на пути в кабинет терапии, когда ему становилось совсем скучно. Само собой, сопровождающего санитара, после таинственного исчезновения сумасшедшего клоуна, находили в коридоре со свернутой шеей. В дальнейшем, Джокера стал сопровождать уже не один санитар, а двое, вооруженные электрошокерами-дубинками.

Вопрос Джокера про шрамы Харлин должен был вывести ее на рассказ о себе. Таким образом, он хотел узнать что-нибудь о её жизни. Обычно психиатр её калибра, а именно молодой и неопытный карьерист, чтобы расположить к себе пациента, в ответ на подобный вопрос сыплет объемными пластами информации о себе, чтобы получить хоть какую-то отдачу от сидевшего напротив больного. Схема с доверием может и работает на сумасшедших, бестолковых и полных суеты больных, но не на Джокере. Он психопат, не способный к сопереживанию и угрызениями совести, но не сумасшедший. Однако, Харлин сделала ход конем, который Джокер хоть и предполагал, но никак не ожидал.

После фразы Квинзел про уговор, Джокер медленно отвел от девушки взгляд в сторону, лизнул свои верхние губы и застыл на пару секунд. После он, наконец, пристально уставился на Харлин с серьезным, даже немного озлобленным, выражением лица. Он смотрел на нее так секунд пять, а после громко расхохотался.

- Веселая история, Харли-и-и-и… - Джокер все смеялся, смотря девушке в глаза, - Не только с красивой мордашкой, но еще и с чувством юмора!

Внезапно его смех оборвался, он пододвинулся немного к столу и наклонился вперед.
- Я бы похлопал в знак одобрения этой выдуманной истории, но… - клоун демонстративно шевельнул руками под рубашкой, которая была ему немного свободна, - К сожалению, мне не разрешено поощрять наглую ложь! На будущее, Харли, если хочешь кого-то обмануть, посеять в его сумасшедшую головушку семя сомнения, не нужно… не … хм… А может это все правда?! Жертва домашнего насилия, во всех смыслах слова, спустя десятилетия рассказывает о сво-о-о-о-о-е-е-еей детской травме психопату в лечебнице! Хэм… Хорошая работа, Харли-и-и-и, я напишу положительный отзыв о нашем сеансе. - тонким, почти писклявым, голосом произнес Джокер.

- Так, мои шрамы, значит... - отведя взгляд в сторону он начал говорить, - Когда я был маленький, я любил играть во дворе со своим мячом. У меня был красивый, красный мячик размером хм… с твою голову, Харли. Я пинал его об стену, игрался с ним в пятнашки. Однажды я вышел в очередной раз во дворик, чтобы насладиться игрой в пятнашки. Я набил пятнадцать раз, но в шестнадцатый ударил по мячу слишком сильно и он улетел в окно заброшки, стоящей напротив. - он облизнул губы и сощурил глаза, смотря в сторону. - Сначала я заплакал, думал, что больше никогда не увижу свой красный мяч. Но потом собрал свои яйца в кулак и решил, что проберусь в здание и заберу его. Я пролез через дырку в заборе и забежал внутрь. До сих пор помню, какая там была вонища. - Джокер сморщил нос. - Я бегал по заводу в поисках своей игрушки, но никак не мог её найти. И тут мне пришла в голову гениа-а-а-альная идея. Я залез на мостик, пролегающий под потолком, чтобы  посмотреть оттуда. - на пару секунд клоун замолчал, а после медленно перевел взгляд на Харли и продолжил, - Иду я, значит, по мостику, осматриваюсь и вдруг слышу шипение за спиной. Оборачиваюсь и вижу перед собой огромную крысу с куском моего сдутого мяча в зубах. Я ненавидел крыс. От испуга я отпрыгнул назад. И я… Я… Мостик был шатким и не выдержал. Я полетел лицом вниз. Упал прямо… своим раскрытым от крика ртом, - он стукнул пару раз зубами, - на изогнутую, железную ленту. Мои миленькие щёчки разорвало с обеих сторон от кончиков рта от столкновения, а челюсть висела… как на ниточках. Я побежал домой, придерживая её, чтоб не шлепнулась. - Джокер замолчал, уставившись на пол. Он сидел так пару секунд, а после резко поднял взгляд и с улыбкой на лице громко произнес, - Новый мячик мне не купили!

Завершив рассказ, Джокер демонстративно осмотрелся по сторонам, а после нагнулся еще немного вперед, поближе к Харли, и прошептал:
- Только никому не рассказывай эту историю, Харли-и-и-и. Пусть это будет наш дружеский секретик. - он снова откинулся назад в кресло и громко произнес. - Нынче мало кому можно доверять, но ты.. В тебе я вижу что-то. Кстати о тебе, Харли! У тебя есть друзья, которым ты можешь доверить свои тайны, хм?!

+1

8

И всё же, у Джокера была суперспособность – его взгляд. Этот тяжёлый пожирающий взор, направленный в упор на жертву, и рядом не стоял с лазерным зрением человека, о котором пишут в газетах. Он был куда хуже. Харли знала, что она в безопасности, в стенах лечебницы, в кабинете с видеонаблюдением (но без прослушки, иначе её креативные методы тотчас обеспечили бы увольнение), на Джокере смирительная рубашка, а за дверью вооружённая охрана, но несмотря на всё это не могла помочь себе не испытывать совершенно иррациональный почти первозданный ужас. На какие-то пять секунд, показавшиеся вечностью, она боялась, больше всего того, что своей опрометчивой историей допустила неисправимую ошибку. К огромному облегчению, его безумный смех говорил об обратном, потому доктор Квинзел слабо улыбнулась в ответ, вновь набираясь уверенности. Она изобразила лёгкий поклон и сложила ладони на столе.
- Обмануть вас? – деланно изумилась Харлин, - Что вы, и в мыслях не было. Я всего лишь надеялась вас развлечь. И буду думать, что мне это удалось.
Лгать пациентам – запрещённый в психиатрии приём, грубое нарушение правил и свидетельство полнейшей некомпетентности. Но что делать с пациентами, которые не знают другого языка, кроме лжи? Не ради сокрытия правды или волевой попытки избежать воспоминаний о травматичном опыте, нет – ради весёлой игры, идеи. Что делать с Джокером? Он глух к просьбам, отказывается идти на здоровый продуктивный контакт, не бывает искренним, словно 24/7 не живёт, а блистает на подмостках и должен скрупулёзно следить за тем, что делает и говорит, чтобы сохранить образ целостным, убедительным. Так, что важнее для врача, которому доверено его дело: добиться результата любыми способами или бессмысленно покружить вокруг, опасаясь выйти за чётко обозначенные рамки дозволенного? Все те, кто провалился, пытались быть правильными психиатрами, но это не сработало. В качестве научного эксперимента Харли попробует быть неправильным другом для Джокера, и с большим любопытством понаблюдает, куда заведёт эта стратегия.
Когда он начал говорить, Харли поняла, что одна маленькая победа уже у неё в кармане. Размером с мою голову, какая прелесть! Готова поспорить, смотришь и мечтаешь приложить меня о стену, как и свой выдуманный мяч. Она пыталась храбриться, держать бесстрастное выражение лица, не показывать ни единой эмоции, не давать ему повода нащупать слабое место, но внутренне всё же содрогнулась от небрежного сравнения. Дальше было лучше. История обрастала драматизмом, доктор Квинзел только и успевала делать заметки в блокноте, поражаясь тому, насколько извращена фантазия этого человека – её банальному рассказу девочки из неблагополучной семьи на фоне крыс-переростков и железных лент катастрофически не доставало изобретательности. И не только содержание беспокоило восприятие слушателя, ещё и форма – фразы, речевые обороты, которые использовал пациент, перескакивая с перспективы беззащитного ребёнка в позицию знакомого маньяка-кукловода, интонации, перетекающие от спокойного пониженного тона к высоким истеричным возгласам, компульсивные облизывания губ и привычка в такие моменты растягивать слова, в частности – её имя. Если бы обстоятельства были другими, Харли могла бы расценить этот жест как наполненный глубоким интимным подтекстом. «Харли-и-и-и», сказанное хрипловатым голосом Джокера, отзывалась эхом в её ушах, волновало, пробуждало неопределённые чувства, нырять в которые совершенно не хотелось. Или…? Она следила за его губами и пыталась акцентировать в памяти всё, что знала о нём наверняка. Никаких сведений о потенциальной семье, задокументированных фетишей тоже, в отчётах разных специалистов он значился как асексуальным, так и страдающим повышенным половым влечением -  с одинаковой вероятностью любое предположение могло оказаться верным. Сама же Харли понимала, что с лёгкостью видит как тотальное равнодушие к низменным физиологическим потребностям в пользу всецелой одержимости бредовыми идеями глобального масштаба, так и отвратительную сцену изнасилования случайной женщины, попавшейся под руку, с особой жестокостью и последующим убийством. Сморгнув наваждение, она вынырнула из незапланированного анализа и для вида твёрдым движением руки подчеркнула в блокноте какую-то подмеченную раннее деталь.
- Спасибо, я ценю вашу открытость. – дежурным тоном произнесла Харли, – Безусловно, врачебная клятва гарантирует конфиденциальность. Как и дружеская услуга. -  аккуратно намекнув на то, что не купилась, но получила желаемое, а именно - беседу, она захлопнула блокнот.
Есть ли у неё друзья? Проще спросить, были ли когда-нибудь?.. И даже в этом случае ответ рискует быть печальным. Для кого-то, кто растёт в среде соревнований, иметь друзей, как правило, непозволительная роскошь. Ты либо вышагиваешь впереди всех в гордом одиночестве, либо тащишься позади с такими же неудачниками, но вторые роли Харли не устраивали. Серебряная медаль не дарит любви, не даёт услышать слов восторга в свою сторону, лишь жалость преподавателей и злобу матери, вслед за которыми настигает ответная злоба и самобичевание. Между этим адом и отсутствием друзей она без раздумий выбирала последнее.
Порой, исходя из представлений о том, что было бы полезно, Харлин ощущала непреодолимое желание побыть слабой, упасть на чьё-то заботливое плечо и долго-долго плакать, только вот штука в чём: она не умела. Никогда не плакала и не чувствовала, что способна на это. Не самая хорошая характеристика для специалиста её профиля, но что с того? Она не плакала, когда Шерон вечерами плескалась ядом, пытаясь побольнее её задеть; не ощутила ничего, когда нашла труп собаки, которую подкармливала по дороге в школу несколько лет; не проронила ни слезинки над документальным фильмом про холокост и с каменным сердцем проглотила свой омерзительный первый раз. С таким складом личности, нужны ли ей друзья? Она не смогла бы по-настоящему сочувствовать их проблемам и давно не нуждалась в сочувствии своим. Что о тайнах… Похоже, единственной её тайной, имеющей значение, с этого дня будет Джокер. Вернее, та путанная смесь разрозненных ощущений, которые он вызывает в ней.
- Теперь, я полагаю, да. – изогнув губы в задумчивой улыбке, доктор спрятала ручку с блокнотом в карман и поднялась с кресла, - На сегодня наше время подошло к концу. Надеюсь, на следующую встречу вы прихватите ещё больше хорошего настроения. Приятно было познакомиться… мистер Джей.

+1

9

После рассказа своего нового, выдуманного на скорую руку, “анекдота”, Джокер молча сидел с натянутым дружелюбием на лице и смотрел на мисс Квинзел в ожидании ответа на вопрос. Во время рассказа, клоун наблюдал за девушкой, следил за ее мимикой и движениями. Однако, со стороны блондиночки не было никаких ответных действий - она сидела словно в маске, не выдавая совершенного никаких эмоций, даже не шевелилась. Если другие в подобные моменты смотрели на него с сожалением или ужасом, если во время рассказа использовался нож, то Харли просто смотрела на него не отводя глаз. Она будто находилась в своеобразном трансе, даже моргала редко. В голову Джокера даже закралась мысль, что сейчас не он разбирает ее “по косточкам”, а она - подвергает его анализу, как и требовал того смысл данных процедур. Такие мысли подливали масла в огонь - мистер Джей испытывал щенячий восторг от текущего сеанса, который, к его сожалению, медленно подходил к концу.

Звенит звонок. Урок окончен. Доктор Квинзел расплывчато отвечает на вопрос и любезничает напоследок, убирая свой инвентарь в карман. Джокер проклинает этот “звонок”. Он наслаждался сеансом и всеми фибрами своей черной души желал, чтобы ему не было конца.

Если на следующей терапии на месте этой обаятельной, немного загадочной, девушки будет сидеть кто-то другой, Джокер, пожалуй, очень разозлится и треть персонала лечебницы точно будет существовать по кускам… А может и нет. Настроение и влечения клоуна менялись чаще, чем Робины под крылом Бэтмена.

- Хм-м-м-м… Жду не дождусь наших следующих посиделок, Харли! Не расстраивайся, если что-то пошло не так… - клоун слегка улыбнулся, а затем подмигнул.

Поднявшись с кресла, Джокер медленно, шаркая ногами, направился к дверям кабинета. Доктор Квинзел, судя по всему, забыла уведомить охрану о том, что сеанс окончен и психа можно забирать, т.к. двери по прежнему были закрыты, а в проеме отсутствовали санитары с осуждающим взглядом, который не вызывал у клоуна ничего, кроме смеха. Джокер не стал дожидаться, пока Харли окликнет тех двоих за дверью, и с размаху приложился лбом о дверь, после чего обернулся и снова подмигнул.

Вернувшись в свой карцер и освободившись от смирительной рубашки, он уселся на кровать. Сгорбившись и сложив пальцы в “замок”, Джокер принялся прокручивать в голове весь прошедший сеанс. Посиделки с мисс Квинзел, прошедшие десяток минут назад, пробудили бурю положительных эмоций внутри клоуна. Сам он до конца так и не понял, кто все то время был перед ним: пугливый психиатр, которого кинули ему на растерзание за неимением под рукой других специалистов или храбрая карьеристка, которая сама вызвалась взяться за его дело. Две стороны одной медали, до середины которой он так и не смог добраться… пока что.

Доктор Квинзел для него словно закрытая книга и содержание у нее наверняка сомнительное. За долгие годы, кроме Бэтмена, она единственная, кто смог вызвать в нем вспышку интереса. Но эффект будет непродолжительным. У Джокера всегда было влечение, на первый взгляд, к светлым людям. Очернять светлые души было его хобби. Харли казалась ему необычной, чем-то странной, женщиной, которая что-то удерживает в себе, скрывая свою суть от окружающих. Ее не нужно очернять, ее нужно просто подтолкнуть. Он сделает из этой девушки преступницу, покинет с ее помощью лечебницу и оставит на растерзание готэмской полиции, исчезнув в каменных джунглях. На самом деле, Джокер не нуждается ни в чьей помощи, сбежать он мог бы и сам, но так… так куда интереснее. Это вызов, который был придуман им для себя. Размыть в ее разуме границу между хорошим и плохим, подтолкнуть сделать шаг, после которого нет пути назад, а затем просто бросить  как беспомощного щенка, и уйти. Именно такой план родился в его извращенном, больном разуме.

Хотя, возможно, Джокер обманывает себя таким образом,т.к. не хочет признавать, что испытывает симпатию к Харли. Испытывать подобные чувства для него было сравнимо со слабостью, а слабость в себе нужно порицать, уничтожать в зародыше.

Клоун поднялся с кровати и, заведя руки за спину, принялся ходить по карцеру из стороны в сторону. Харли-Харли-Харли-Харли! Хм-м-м-м-м… Забавно! Харли Квинн… Арлекин… Он подошел к железной двери карцера и ударил ладонью по ней три раза. Буквально через пару секунд по двери с обратной стороны пришелся ответный удар.

- Кхм-кхм… Харлин Квинзел. - сухо произнес мистер Джей, а затем в его голове вновь прозвучало “Харли Квинн”.

Через пару часов из под двери вылетела черная папка, внутри которой находилось личное дело доктора Квинзел. Хлопнув в ладоши и тихо хихикнув, Джокер жадно схватил папку и, усевшись на пол, принялся читать. В его руки попало не просто личное дело Харли, а вся ее жизнь, задокументированная на бумаге, с заметками и характеристиками с прошлых мест работы.

За увлекательным чтением клоун провел пару часов. Вернувшись на первую страницу, он еще раз пробежался по строчкам глазами. Полное имя… ага, знаем... рост, вес, дата рождения… да-да-да... образование…

- Стоп-стоп-стоп-стоп-стоп… - Джокер посчитал, загибая пальцы, и чуть ли не воскликнул, - Вчера?!

Вырвав последнюю, чистую страницу из дела, он отодвинул папку чуть в сторону, а затем, прокусив свой указательный палец, принялся выводить кровью на листе поздравление. Когда Джокер закончил, во весь лист красовалось - “С Днем Рождения, Харли Квинн!”. Клоун подчеркнул имя, а затем подписался чуть ниже - “Мистер Джей!!!”. Сложив лист вдвое, он приложил его к папке и, ударив ладонью по двери, просунул ее под дверь.

- Нужно… Необходимо… Сделай приятное доктору Квинзел. Оставь в ее кабинете на столе этот лист и… цветок. На свой выбор… Хотя, нет… Красный. Роза, пусть будет роза. - в ответ прозвучал утвердительный стук.

Для исполнителя просьба была немного в новинку, т.к. обычно по команде на стол лечащего врача клоуна приходилось доставлять, в лучшем случае, отрубленные лапы животных или человеческие пальцы с сопутствующими пожеланиями. В этот же раз - цветок и заляпанный кровью лист. Вечером, когда доктор Квинзел вернется после обхода, она обнаружит на своем столе красную розу и подложенный снизу лист, сложенный вдвое.

Отредактировано Joker (2019-11-25 17:58:26)

+1

10

Медленно закрывая дверь позади себя, Харли думала, что американские горки на нервных струнках удались на славу. Лёгкая потерянность продолжала сопровождать её всю дорогу по коридору до личного кабинета, где хотелось запереться на долгие часы, в мельчайших подробностях анализируя встречу с Джокером. В этом смысле доктор Квинзел даже несколько завидовала заточению безумного клоуна и прямо сейчас готова была с радостью поменяться с ним местами, накинуть белый халат на эти дёрганные плечи, выдать дела пациентов и отправить на экскурсию среди сообщников и врагов – вот это было бы шоу! Соберись, Харлин, приди в себя! Джокер – не единственная твоя забота, на тебе врачебные обязательства, пусть и менее увлекательные, но они не ждут. Ты ведь не хочешь вылететь из Аркхэма, вот-вот дела начали обретать интересный поворот?..
Перехватив очередную чашку эспрессо и тайком выкурив сигарету, Харлин не без сожалений оставила «особое» дело на столе, достала несколько папок, в которых хранились сведения о других её подопечных, и решительно двинулась выполнять свою чёртову законную работу.
Сегодня предстояло проверить пару лекарственных назначений Джервиса Тетча, взглянуть на последние результаты электроэнцефалографии Памелы, а также для отчётности навестить ряд скучных мелких умалишённых, разбавляющих своим жалким существованием засилье суперпреступников. Проще простого. И утомительней смерти. 
Время тянулось как потерявшая вкус жевательная резинка, камеры и физиономии сменяли друг друга, мысли витали где-то далеко, неизменно возвращаясь к одной исключительной улыбке и вороху неразгаданных загадок, таившимся за ней. Поэтому, когда день подошёл к концу, Харли без сил упала в кресло, на секунду закрыв ладонями лицо. Оттолкнувшись от стола и прокрутившись на колёсиках, словно на карусели, в надежде расслабиться, она не сразу заметила цветок, лежащий возле личного дела Джокера, а рядом - обрывок выпачканной в чём-то алом бумаги…
Округлив глаза, Харли резко затормозила, вцепившись в дерево столешницы мёртвой хваткой. Страх пробрал до костей, как только удалось разглядеть, что именно пытаются сказать ей невнятные размытые буквы и что послужило маркером при их написании. Но как? Как он узнал?.. Пара глубоких вдохов, призванных восстановить сердцебиение и ясность разума, лишь сильнее ввергли в панику. Это предупреждение? Способ заявить о том, что он не знает границ и может покончить с твоей самоуверенностью в любую минуту, если сочтёт нужным? Угроза, чтобы заставить держаться подальше, уволиться из Аркхэма, покинуть город и подделать документы, если хочешь жить? Или… благодарность? Искренний знак внимания? Мать твою, Харли! Во что ты ввязалась?.. Громко выругавшись, Харли ударила кулаком по столу, на какое-то время зависнув над посланием, пока требовательный стук в дверь не вывел её из транса, вынудив поспешно скомкать в руках результат больного творчества вместе с цветком. Шипы тут же вошли глубоко под кожу, пуская новую кровь, но выдавать себя сейчас было нельзя, пришлось стиснуть зубы, натягивая повседневную улыбку фальшивой вежливости и уповая на убедительность игры.
- Ты в порядке, милая? – проклятый старик, которому приспичило объявиться на пороге с его бесполезной отеческой заботой, беспардонно ступил в кабинет, не дожидаясь разрешения. – Сегодня у вас был сеанс. – пояснил он, рассматривая Харли точно под микроскопом, - Как ты себя чувствуешь? Всё ещё намерена продолжать?
- Доктор Джонсон, я же говорила, что меня нелегко сломать. – достаточно твёрдо, но с профессиональным бесстрастием ответила доктор Квинзел, молчаливо изнывая от пульсирующей боли в окровавленной ладони, сжимающей розу под столом, – Конечно, я продолжу вести Джокера. Я привыкла доводить дела до конца.
Откровенная ложь оставила Харлин такой же бледной, как и всегда. Она забросила гимнастику на пике возможностей, бесконечно металась от одной теории к другой, как и не могла прекратить использовать в корыстных интересах сперва преподавателей, а затем и коллег, без раздумий обрывая связи, если те больше не приносили выгоды. И местный управляющий не станет исключением.
Джокер, напротив, мог.
- Что ж, я вижу, он по-настоящему заинтересовал тебя… - наконец, отведя пристальный взгляд в сторону, мужчина мягко улыбнулся, поправляя очки, - Не могу осуждать. Этот парень – уникальный случай, верно? Находка для пытливого молодого ума. Но, пожалуйста, пообещай мне одно… Как только ты почувствуешь, что теряешь контроль над ситуацией – сразу же приходи, мы передадим пациента кому-нибудь другому, договорились?
- Безусловно. – поспешно кивнула Харли, - А сейчас, если вы не против, я бы хотела успеть закончить пару отчётов до того, как все разойдутся. – аккуратно намекнув на то, что присутствие босса отвлекает её от работы, доктор Квинзел многозначительно замолчала.
- О, прости, уже ухожу! Работай, детка. – едва ощутив, как гора падает с плеч, Харли вновь напряглась, когда мужчина на мгновение остановился в дверном проёме, - Знаешь, ни к чему это «доктор Джонсон», мы ведь с тобой давно переступили черту формального общения. Зови меня Уиллом.
- До встречи вечером, Уилл.
Если бы дряхлый мешок только знал, что она думает о нём на самом деле! Наивная мальчишеская слепота и пассивная жизненная позиция камня вкупе с устаревшими методами работы вовсе его не красили. Вновь оставшись одна в кабинете, Харли тут же сплюнула приторную улыбку зрелой нимфоманки, осторожно выцепила розу из пострадавшей ладони и, прежде чем обработать раны, поторопилась закрыть дверь на замок во избежание повторного инцидента. Паника нахлынула с удвоенной силой. Тщетно пытаясь разгадать истинное значение жеста, доктор Квинзел понимала, что обречена терзаться предположениями – одного жалкого сеанса катастрофически мало, чтобы изучить мышление Джокера, разобраться в вероятных мотивах его поступков. Как героиновой зависимой, ей нужно было больше, гораздо больше времени с ним. Но почему она вообще думает об этом? Почему не спешит с докладом Джонсону, почему не вызывает полицию? Что важнее: большая потенциальная опасность для жизни любого, кто находится в Аркхэме, если главная гроза этого города способен спокойно рассылать кровавые письма по диспансеру, или сомнительная идея сохранить его доверие ради личных амбиций?
Для Харли – второе, хоть и признаться в этом самой себе было невероятно тяжело.
Всю следующую неделю она провела на иголках. Плохо спала, почти не ощущала аппетита, старательно маскируя занимавшие её проблемы театральным хорошим настроением для посторонних глаз. Расслабиться удавалось только в абсолютном одиночестве. «С Днём Рождения, Харли Квинн!» снова и снова врывалось в её неспокойные мысли. И поначалу она боялась обернуться, ожидая обнаружить затаившегося в темноте монстра аккурат за плечом; спустя три дня пришла к выводу, что «поздравление» не содержало угрозы жизни, хотя и могло нести в себе более страшный смысл; спустя ещё три - начала искренне улыбаться, думая, что у неё получилось установить качественный первый контакт. К тому же… Харли умела отрицать, но глубоко внутри она начинала чувствовать зарождающееся тепло. В конце концов, Джокер был единственным, кто поздравил её с праздником, как бы это ни выглядело.
Второй по счёту встречи доктор Квинзел дождалась с огромным трудом. Раннее она уяснила, что готовиться к сеансам с клоуном нет никакого смысла, с ним можно только импровизировать, подхватывая сцену и развивая события в необходимом ей русле, перетягивая одеяло сюжета на свою сторону, если он позволит. Но для начала ей нужно было понять.
– Добрый день, мистер Джей. – спокойно произнесла Харли, когда санитары исчезли, усадив Джокера напротив.
Думаю, нам стоит кое-что обсудить. – сложив ладони на столе и подавшись чуть вперёд, она сощурила глаза, внимательно наблюдая за эмоциями, проскальзывающими на лице клоуна, - Неделю назад, в день нашего знакомства, я обнаружила в своём кабинете розу с поздравлением. Могла бы решить, что это доктор Джонсон, но отчего-то сомневаюсь, что он стал бы выводить фразу кровью. Как ваш друг, я не стала сообщать о грубом нарушении безопасности в Аркхэме... и всё же, объяснение не помешает.

Отредактировано Harley Quinn (2019-11-29 01:23:26)

+1

11

Прошедшая неделя в лечебнице показалась клоуну самой тяжелой за все время пребывания здесь, ее он провел в полнейшем томлении. Изредка отвлекаясь на непродолжительный сон, любование птицами и потребление подобия еды, он ждал. Все время Джокер провел в ожидании следующего сеанса, предвкушая реакцию доктора Квинзел на его дружеское послание с цветком. В прошлый раз, когда клоун вышел из кабинета, он понимал, что всю последующую неделю ему предстоит тихо дожидаться следующее “свидание”, сидя в своем темном карцере, но он не думал, что процесс будет настолько мучительным. Если бы не эта девушка, Джокер давно бы махнул через забор Аркхэма и устремился в Готэм, наводить ужас на горожан с детонатором в руке, но сейчас у него была мотивация оставаться в лечебнице.

Психи день за днем продолжали орать, наполняя своей болью коридоры Аркхэма, а Джокер лежал на полу и смотрел в потолок. Последние три дня он не спал, его тревожили сны о прошлом. Они начали проявляться после сеанса с доктором Квинзел и повлекли за собой настоящие, когда то подавленные клоуном, воспоминания. Джокер считал воспоминания опасными для себя, тревожащими и неприятными. Ведь память - предательская штука, она может окружить фестивалем чудесных воспоминаний, ароматом детства, проблесками вожделения и прочими сентиментальностями, а в следующий миг может закинуть туда, где никто не желает быть - в темное, холодное место, кишащее скользкими, мерзкими чудовищами, которые спят и видят, как отгрызть голову визитеру. Теплота в одночасье может смениться мерзостью, ужасом и жестокостью… Клоун жил без воспоминаний. Разум - фундамент для воспоминаний, а от разума можно отречься. Подобное вправе сделать любой, ведь сохранение рассудка не прописано в контракте, обязывающем оставаться в здравом уме. Безумие - это единственный выход в ситуации, когда ты невольно несешься по закоулкам своей памяти, которые вызывают только вопль и ужас. Этим выходом может воспользоваться каждый, этим выходом воспользовался Джокер когда-то. Когда-то он шагнул за дверь, захлопнув ее за собой, оставив позади все ужасы прошлого. Клоун забыл о них, казалось, навсегда, но теперь они вновь возвращаются и овладевают им. Захватывают его разум потихоньку, так, чтобы он не заметил. И виной тому манящая его доктор Квинзел, которая относится к нему так, словно он обычный душевнобольной мужчина, который угодил в лечебницу в результате какой-то нездоровой проделки. Харли смотрела сквозь ужас и эксцентризм, которым он себя окружил. Для нее он, возможно, был обычным человеком с непростой судьбой и обычным неудачным днем. Во время немного странной беседы, она словно копалась в нем, пыталась раскопать прошлое. Судя по всему доктору это удалось и сама того не зная, она капнула… слишком глубоко. Что движет Харли точно Джокер не знал, но он готов был поклясться, что все ее действия были подогреты собственным интересом к его персоне. В отличие от других, у нее был неординарный подход. Она играла в его игру, незаметно меняя выстроенные им правила на свои. Она не боялась его… Воспоминания и чувства, ранее недоступные Джокеру, возникли внезапно, словно разящая молния среди ясного неба. Все это усложняло игру с мисс Квинзел, но Джокер готов был рискнуть. Клоун продолжит реализовывать то, что задумал ранее, и в крайнем случае, если ситуация выйдет из под контроля, он задушит Харли и отправится в Готэм, дальше распространять хаос.

В лицо клоуна теплом ударил луч солнца. Психам не предоставляли часов, поэтому Джокер научился распознавать время по положения солнечного диска. Ориентировочно санитары придут за ним через несколько минут, может через полчаса, чтобы во второй раз доставить в общество доктора Квинзел. Неужели этот день настал? Неделя была мучительной, полная раздумий и предположений, воспоминаний и непонятных чувств.

Джокер медленно поднялся с пола и расположился напротив двери. Приложившись ухом к металлической поверхности двери, он попытался заглушить крики больных и услышать шаги санитаров, идущих в сторону его карцера. Безуспешно. Через пару секунд с обратной стороны послышался звук - кто-то отодвинул затвор небольшого окошка в двери, через которое клоуну обычно просовывали поднос с мерзкой едой, и заглянул внутрь. Единственное, что мог увидеть заглянувший, - это широчайшую улыбку во все тридцать два “клыка” мистера Джея, который в этот момент стоял с противоположной стороны. От неожиданности, мужчина дополнил своим криком крики остальных обывателей лечебницы, а затем громко воскликнул:

- Отойти от двери! Я не шучу, Джокер, отойди от двери! - санитар стучал кулаком о дверь. Второй наверняка уже навострил шокер, чтобы приложить им заключенного психопата после того, как дверь откроется. Джокер рассмеялся, а после сделал два шага назад.

- Но-но, Стьюи, только без резких движений! Я не хочу давать повод отменить сегодняшний прием! - Джокер покрутил пальцами у своих висков, а затем произнес, - Я чувствую, что беседы с доктором Квинзел помогают мне… Я уже совсем не хочу повесить тебя на твоих же кишках. - фразу он закончил устрашающим голосом с широкой улыбкой на лице.

Дверь карцера медленно отворилась и один из санитаров буквально влетел внутрь с дубинкой в руках. Размахнувшись, он хотел нанести удар клоуну в область шеи, но, к несчастью для него, Джокер быстро сместился в сторону, увернувшись тем самым от удара. Атаковавший санитар дезориентирован и в этот момент был открыт. Клоун собирался ударить его лбом в переносицу, даже немного откинул голову назад для размаха, но остановился. Он понимал, что сеанс отменят, если узнают, что клоун снова набедокурил, а этого он не хотел. Второй санитар налетел на мистера Джея и повалил его на пол. Клоун получил пару ударов дубинкой по ребрам от этих двоих. В тот момент зов психов дополнял жуткий смех клоуна.

- Прекраснейший день, мисс Харли! - торжественно воскликнул Джокер в ответ на приветствие и широко заулыбался. То, что он услышал дальше из уст доктора, разочаровало его. Его широкая улыбка медленно сошла с лица, клоун был огорчен. Она мыслила как все.

- Пр-а-а-авила… Не думай как все, ты не такая. О каком нарушении безопасности ты говоришь, Харли? Разве кому-то стало плохо с того, что мистер Джей сделал приятное мисс Квинн? - он наклонился чуть вперед, - Все эти правила, законы… Лишь видимость порядка, а на самом деле кругом один сплошной беспорядок. Общество прогнило насквозь! Все эти шаблонные условности… они как чистая простыня. Взглянув на нее с обратной стороны, ты увидишь всю ее суть - грязная тряпка, скрывающая мерзопакостное нутро тех, кто ее повесил и тех, кто ее боготворит. Я вижу ясно всю суть, Харли. Люди придерживается этих правил, строя из себя саму законопослушность, а подтолкни их… деньгами или еще чем столь желанным… они сделают, что угодно, наплевав на все свои принципы. Все пороки выползают наружу… Даже мой подарок… Это было бы невозможно, если бы было все как ты видишь. - Джокер облизнул свою верхнюю губу и отвел взгляд в сторону. - Ничего страшного не произошло. Порой… мы можем нарушить пару тройку правил, потому что все это - п-р-о-с-т-ы-н-я. Такие как… мм… как доктор Джонсон, да… пытаются не переходить черту, а я давно за этой чертой, но не нужно обманывать себя - между мной и стариком нет никакой разницы. Мной может быть любой. Тот, у кого хватит смелости стянуть простыню и шагнуть вперед. Идти дальше не оборачиваясь. А ты… угу, да… ты не такая, как… Джонсон.

Закончив, он подался назад и вновь направил свой взгляд на Харли. Вновь улыбаясь, он смотрел девушке прямо в глаза. Приподняв брови, Джокер игриво произнес:

- Вот скажи мне, неужели ты никогда не нарушала правила, м? И не смей мне лгать, да… милашка, - он в очередной раз облизнул свои губы, - я узна-а-а-аю, если ты солжешь.

+1

12

Конечно, ему не понравился вопрос. Конечно, он не стал на него отвечать. Главное, впрочем, Харли выяснила – какой бы извращённой больной цели не служило послание, оно точно не было призвано оттолкнуть. Запугать – может быть, но не оттолкнуть. Взятая ею на первом сеансе стратегия сработала, но стартовавшая между ними игра вышла далеко за предполагаемые первоначально рамки и отныне требовала неустанной мозговой работы, если доктор Квинзел имела намерение выйти из этой терапии живой. Она не подписывалась на такое, глупо отрицала очевидные риски, пока не столкнулась с властью Джокера лицом к лицу, пока не прочувствовала на собственной коже ужас предшественников, понимая как никогда отчётливо – пути назад нет. Теперь это уже не борьба за информацию для книги, теперь это борьба на выживание. Страшно? Ещё бы! Конечности холодит, адреналин циркулирует по венам и стыдно признаться учёным коллегам – часть её начинает испытывать противоестественное удовольствие от хождения по острию лезвия.
Всё, что говорил Джокер – откровенная антисоциальная пропаганда, но не это важно – он говорил с ней, знакомил со своим видением мира, жаждал увидеть отклик, угадать до смешного кривое отражение в правильном зеркале, получить подтверждение тому, что успел нафантазировать его делинквентный ум о новой игрушке, которые Аркхэм поставлял в избытке. Только вот ломались те быстро и были невыносимо скучными для него, слишком предсказуемыми и пресными. Наверное, они совсем не верили в себя. А те, кто не верит в себя, разве способны заставить Джокера поверить их словам? Нет, он прав, Харли будет другой, она не повторит бесславной участи терапевтов-неудачников, не отступит, не станет отказываться от шанса, что выпадает раз в жизни, из-за волнений о безопасности кучки безразличных ей людей; она должна показать, что понимает его и готова говорить на равных. Нельзя допустить ещё одну ошибку, потому что каждая погрешность может стать последней.
- Что ж, спасибо, я оценила жест. – слегка приподняв уголки губ, Харли кивнула, - Буду носить открытку у сердца, рядом с фотографией матери. – интонация, с которой была сказана фраза, не позволяла определить наверняка, шутит она или обещает совершенно серьёзно. Правда в том, что Харли действительно сохранила поздравление Джокера, отведя раскрашенному кровью их обоих кусочку бумаги почётное место в маленьком сундучке воспоминаний. В таких сентиментальные молодые девушки хранят ракушки, привезённые с солнечного берега на счастливых летних каникулах, фенечки друзей детства, любимые рождественские гирлянды и прочую ванильную чепуху. Харлин же хранила в своей шкатулке кошмаров тот самый нож, которым изувечила лицо, чтобы подставить соперницу из гимнастической секции, перстень, однажды стянутый с пальца пьянчуги (или жертвы сердечного приступа, кто их разберёт!), упавшего без сознания в подворотне на пути к её дому, клюв задавленного автомобилем голубя и, в самом деле, фотографию матери. С выжженными окурком глазами.
Но Джокеру было рано знать о занимательных хобби лечащего врача, сперва им предстояло познакомиться ближе.
- Нарушала ли я правила? Хм, дайте-ка прикинуть… - приняв задумчивый вид, доктор Квинзел прислонила указательный палец к подбородку, - О каких именно правилах идёт речь? Буквах закона или некой общечеловеческой морали? – она знала, что беглая выдумка вроде истории о насильнике-отчиме больше не покажется клоуну забавной, ставки выросли с прошлого раза, а значит ей стоит припомнить самую изощрённую правду о себе, чтобы удержать его интерес.
- Моему послужному списку далеко до вашего. Я не убивала, не грабила банков, не подрывала благотворительных организаций и даже не угоняла автомобилей… – наконец, она отыскала то, что могло бы неплохо сыграть на руку, цепко ухватилась за мысль и решила поскорее сделать ход конём, - но если бы за разрушение семей награждали медалью – ох! – поверьте, я взяла бы золото. Или пожизненное, если бы за это давали срок. – прежде чем продолжить, Харли закинула ногу на ногу, показательно устраиваясь поудобнее, и заглянула прямо в демонические глаза Джокера, чтобы убедиться – она владеет его вниманием, - Нам, милашкам, выражаясь вашими словами, не так-то просто пробиться в этом несправедливом мире. Сколько бы я не делала, какие бы беспрецедентные доказательства не получали революционные гипотезы в моих исследованиях, научное сообщество отказывалось принимать меня всерьёз. «Разве эта симпатичная мордашка может стать доктором? Разве она стоит чего-то вне постели? Все эти работы писались за деньги каким-нибудь выжившим из ума профессором, не иначе!», - пародируя осуждавших её когда-то высокомерных критиков, Харли намерено задирала голову и смешно морщила нос, - Поэтому, пришлось адаптироваться, принять роль посредственной куколки, которой все они так хотели видеть меня. Но вот незадача – при любом раскладе заносчивые старики оставались одурачены! Я проникала в их жизни незаметно, легко добивалась обожания и также легко втаптывала их в грязь. Красивыми глазками или шантажом, я добивалась желаемого – получила свою степень, признание, сменила пару престижных должностей до того, как оказаться в Аркхэме… - Харли надеялась, что Джокер не посчитает озвученные ею подвиги совсем уж мелочно-незначительными и сможет оценить откровение в равнодушии к чувствам других – то, что должно хотя бы частично перекликаться с его собственным, - Аркхэм, конечно, та ещё дыра, но у меня достаточно причин оставаться здесь. Во всяком случае, пока. – чуть склонив голову набок, она коротко улыбнулась, сама не до конца понимая, что хотела передать этим жестом, а затем отвела взгляд в сторону, пропустив тихий смешок, -  Помню, одному особо упрямому члену комиссии, имевшему привычку обесценивать мои труды даже после наших встреч, пришлось пригрозить захватывающим компроматом, который я собиралась слить его «любимой» жене в формате полноценного двухчасового фильма. Такие люди, знаете, готовы терпеть любой ад за закрытыми дверьми, лишь бы избежать скандала. И несмотря на то, что безукоризненную рецензию своей докторской от него я получила, видео поделилась всё равно – пусть обманутая женщина знает, чего стоит её семья.
Рассказывая признанному маньяку о том, как заработала уважаемый статус, Харлин в полной мере осознавала риски, на которые шла. Джокер мог решить, что она сочиняет небылицы вновь, посмеяться её пустоголовости или рассудить, что всё это попросту банально и не блещет оригинальным воображением, но, если она верно уловила настрой клоуна, история должна была подогреть его интерес, расположить после неудачного начала сеанса, показать, что на самом деле доктор Квинзел не заботиться о правилах так, как кажется на первый взгляд, и что её завидная практика стоит куда больше бесполезной многотомной теории коллег.
- Общество хотело видеть меня шлюхой. Точно так же, как желает повесить клеймо сумасшедшего на вас. И мы перестали спорить с этим, верно? Но глубоко внутри, под вашими шрамами и моими важными очками, я уверена, кроется нечто большее. Куда большее, чем они согласны признавать, потому что иначе жить станет до чёртиков страшно. Ярлыки упрощают восприятие, низводят бездну, которую, как вы говорите, носит внутри каждый, до доступных к понимаю отклонений от выдуманной нормы. – талантливо делая вид, что соглашается со всем сказанным Джокером и ставит себя в один ряд с ним, Харли задавалась опасным вопросом – так ли в действительности он не прав? – но чёткого ответа на него, увы, не находила. – Я понимаю. И я не лгала. - она старалась как можно меньше анализировать свои ощущения, концентрируясь лишь на том, чтобы выглядеть и звучать убедительно. – Как насчёт вас? Могу я рассчитывать на маленькую правду в ответ? Любую, на ваш вкус.

Отредактировано Harley Quinn (2019-12-03 19:48:32)

+1

13

Размышления Харли, вкупе с новым эпизодом из жизни, впечатлили Джокера. Теперь он не задумывался, врет ли девушка глядя ему в глаза, имитируя поведение, приправленное щепоткой безумия, или нет. Сейчас клоун вовсе не понимал смысла существования подобных сеансов, где не участвовала мисс Квинзел. В чем была их цель? Для чего его точно так же усаживали в компанию испуганных ягнят, на чьи плечи давила ноша, возложенная стариком Джонсоном? Таким образом было задумано заставить почерневшее сердце Джокера обливаться кровью от жалости? Непрофессионально. Таких клоун давил даже не смеясь.  До того, как эта блондинка появилась в его жизни, он еженедельно пичкался шаблонными вопросами в сумме с бесполезными тестами, которые по задумке были нацелены на то, чтобы определить психологическое состояние Джокера. Смешно. То, что клоун безнадежно болен сумасшествием, в Готэме знал каждый. Когда он выбирался из Аркхэма, люди начинали просить своих божеств, чтобы Бэтмен вновь поймал его и доставил обратно. В медицинской карте Джокера, в строке заключения, смело можно вписать “абсолютное безумие” и поставить точку, но закон требовал делать персонал лечебницы всю эту бесполезную белиберду. Закон. Общечеловеческая мораль. Все это позволяло ему дальше существовать, временами выбираясь наружу и рассеивать хаос по улицам. Все эти бесполезные догмы, которые появились в результате общечеловеческой морали, лишь вредили своим восклицателям и способствовали тем, кого должны были карать. Странная штука...

Теперь Джокер был причастен к чему-то новому, необычному. Слушая Харли, он ловил мысли в своей голове о желании просто посещать ее сеансы, находясь при этом в полном пассиве. Наслаждаться ее тонким, нежным голосом, наблюдать, как она грациозно перемещается по лезвию ножа, пытаясь не сорваться вниз - в его мир. И, само собой, иногда способствовать ее падению. Упасть вниз - пересечь черту, нарушить закон, встать с Джокером в один ряд. Носитель хаоса чувствовал огонек безумия внутри Харли. Он ощущал его, чувствовал, как крохотный, еле горевший огонечек, тихо существует внутри нее. Этот маленький цветок безумия нужно разжечь! Хватит лишь небольшой капли безрассудства и тогда… тогда вспыхнет пламя, которое заключит Харли в объятия и никогда не отпустит.

Мистер Джей сидел неподвижно и просто слушал. В этот раз его лицо не было лишено эмоций - он то улыбался, то по театральному строил грустные глазки рассказчице, а иногда выказывал удивление, восторг и изумление. Конечно все эти эмоции были наиграны, но лишь отчасти. Когда клоун услышал тихий смешок Квинн, он моментально встал в ступор. На его лице отпечаталась последняя “сыгранная” им эмоция, но в голове гулял ее смешок. Ее ха-ха словно зациклилось в голове Джокера. Смех постепенно усиливался, превращался из маленького хохотка в громкий гул, который вертелся внутри клоуна. Очередное доказательство, что мисс Квинн не лишена безумного смеха и он таится глубоко внутри нее, в полнейшем одиночестве.

Дело принимало серьёзные обороты. Вызов самому себе, что клоун поставил в ходе предыдущего сеанса, перерастал в искреннее желание показать Квинн мир таким, каким он его видел изо дня в день, а затем… оставить ее в этом мире и уйти. Эта часть первоначального плана осталась неизменной. Джокер никогда никого не подпускал к себе близко, ведь близость порождает чувства, положительные эмоции, а это делало людей слабыми. Харли клоун подпустил слишком близко. Она первая, кто ступал по тропинкам в его чертогах извращенного разума. Разума Джокера, не того, кем он был до своего дьявольского преображения.

И вот опять. Харли опять это делает - пытается вытянуть из Джокера его прошлое наружу. Девушка не подозревала, как близко клоун ее подпустил, и продолжала делать это - тянуть черноту, засевшую глубоко внутри него, за которой крылось что-то кардинально противоположное, что-то теплое и яркое. Шут не был дураком и знал, что показав доктору Квинн слабость, проявив хоть немного явности, он даст ей повод не отступать и продолжать двигаться дальше, усилив давление. И тогда в этом зеленоволосом, устрашающем взор всякого, дьяволе, воспрянет ото сна какой-нибудь милашка Джонни Доу, спрятав Джокера глубоко внутри, заперев в навесной темнице и отодвинув в дальний угол навсегда.

Голос Квинн погас, а затем прозвучал вопрос. Правда. Ей нужна правда о клоуне. На что она рассчитывала, когда озвучивала его? Что может рассказать ей, утративший страх, монстр? Джокер психопат без малейшей склонности к сопереживанию, он практически не отдает себе отчет в своих действиях. Он может сказать ей что угодно и как угодно… но правду? Какая правда ее устроит? Все, что клоун знает о себе, о прошлом себе, может быть всего навсего фантазией, которую он выдумал и заставил себя в нее поверить. Правду в ответ...

- Во-о-о-о-оу! Да ты тот ещё чертёнок, Харли! Это даже для таких, как я, жестоко. Убийство… пытки… подрывы.. ограбления… Хм-м-м… Это все вместе куда менее чудовищно, чем… твои деяния.
- Джокер чуть пододвинулся к столу и облизнулся. - Понимаешь… Одно дело убить… отпра-а-а-авить его… в чистилище, в пустоту… но сломать ему жизнь. Оставить существовать в созданном тобой хаосе, обрекая его на страдания и мысли о самоубийстве… Твой послужной список может и мал, но он явно чернее моего! А-ха-ха-ха-ха-ха! Думаю, нам стоит с тобой поменяться местами!- и снова смех. Для него был забавен тот факт, что своими, как она выразилась, маленькими достижениями, она лишь подтверждала ранее сказанные им слова, что все люди гнилые и полные пороками лицемеры. Она не врала, клоун чувствовал это. - Ярлык сумасшедшего… ха! В какой-то степени они правы, Харли. Я сумасшедший! - торжественно воскликнул Джокер. - Я… я выхожу за рамки принятой людьми социальной нормы, а мое мышление и поведение… хм… считается сплошным сумасшествием, потому что оно не соответствует ни одному из общепринятых правил. Я порицаю придуманный ими кодекс. Я - исключение из всех правил… - клоун резко замолчал и прикусил нижнюю губу, направив свой взгляд на стоящий перед ним стол, а затем снова взглянул на девушку и значительно снизив тон продолжил, - … и ты им не соответствуешь. Но… но это не делает… меня… тебя… прокаженными, нет. Это делает нас настоящими… теми, кто мы есть, да. Харли, просто открой глаза… открой глаза и осмотрись вокруг… - Джокер кивнул, будто бы одобрив мысль Харли, которая могла возникнуть после его слов.

В следующий миг его лицо лишилось эмоций, которые недавно то и дело сменяли друг-друга, взгляд стал пустым, словно в голове Джокера кто-то выключил свет. Вспышка! Вновь воспоминания нахлынули нескончаемым потоком. Момент неподходящий, совсем неподходящий. После продолжительного молчания, он заговорил, но не так, как говорил до этого - его голос был совершенно спокойным, безэмоциональным. Его интонация стала необычной для типажа Джокера - совершенно никаких эмоций. Возможно сейчас говорил уже не Джокер, а кто-то другой, а возможно это всего лишь очередной розыгрыш. Кто знает...

- Правду. Любую. На мой вкус. Знаете, Квинзел, на самом деле я не плохой человек. Я всю жизнь пытался жить только по правилам. Я старался, но все напрасно. Быть как они, следовать идеологии, или делать вид, что следую, но на самом деле понимать, что это все ничего не значит. При малейшем намеке на опасность, все эти убеждения, которые люди талдычат себе  и окружающим, превращаются в ничто. Правда кроется в том, что… - клоун резко замолчал. Тишина. Он тихо начал хихикать, разжигая смехом былое пламя в свои глазах. - Ты не поймешь, Харли! Пока… не поймешь...
Она действительно не поймет его правду. Никакую.

Джокер сболтнул лишнего. Он не хотел говорить, сегодня он хотел слушать. Понять ее собственную идеологию.

- Не при тех обстоятельствах ты задаешь вопрос, Харли…  Правда. Ответ не получить просто так!
- скривив рот, он прищурился, - Знаешь, чем хорош нож? Я покажу тебе… - он шевельнул руками, словно забыв о том, что сейчас они были скованы тканью. Окинув своим удивленным, наигранным взглядом, облегающую его руки смирительную рубашку, он вновь посмотрел на Квинн и произнес, - Забавно, но в этом клочке ткани нет никакого смысла. Мы сейчас находимся в лечебнице, которая охраняется на уровне Блэкгейта. А я сижу здесь в этой… рубашке! Но это… - он щелкнул зубами, - бессмысленно. Думаешь это безопасно, м? Спасательный жилет для тебя? Желай я тебе смерти, я бы перегрыз твою хиленькую шейку! Прокусил бы, как веревочку! Но… на мне рубашка… Правила, Харли…

На самом деле, Джокер лукавил. Будь у него желание убить, он бы мигом освободился из оков ткани и придушил бы ее руками. Но и зубами тоже мог… К счастью, намерения вредить Харли у клоуна не было. Тяжело вздохнув, наигранно, он продолжил.

- Нож. Этим инструментом ты можешь вывести все нутро человека наружу… - отведя взгляд наверх, он задумался, а затем громко рассмеялся. Сквозь резко вырвавшийся хохот, который не желал утихать, он продолжал, - Во всех… Ха-ха-ха-ха! Смыслах… Ха-ха-ха! Моей фразы! - еще немного посмеявшись, клоун наконец затих и после небольшой паузы принялся дальше развивать свою мысль. - Когда лезвие на твоей шее… любое сказанное тобой слово превращается в правду. А тот, кто орудует этим лезвием, становится для тебя самым близким человеком… Все твои тайны открыты… открыты для него. Вся твоя грязная натура начинает выползать наружу под натиском страха. Страха неминуемой смерти. Для человека нет ничего страшнее чем смерть, верно же, Харли, м? Но бояться нужно не смерти, а то, что ее повлечет! Самое важное в этом ритуале - процесс… не итог.

Джокер пододвинулся вплотную к столу и слегка приподнявшись нагнулся вперед, нависая своим телом над столом. Он смотрел Харли в глаза и молчал какое-то время, медленно “натягивая” на свое лицо свою фирменную, оскалившуюся улыбку.

- А ты, Харли Квинн?! ТЫ! Боишься смерти?!

+1

14

Маленькие откровения из скромной жизни лечащего врача пришлись Джокеру по вкусу. Возможно, даже слишком. Харли не могла предугадать, что он извернёт смысл сказанного ею до неузнаваемости, но, в самом деле, не пора ли привыкнуть?
Она никогда не считала себя хорошим человеком – по правде, доктор Квинзел не верила в существование по-настоящему хороших людей. Для неё, как для специалиста своего дела, являлось совершенно очевидным, что любой альтруизм берёт начало из чувства вины, а чистота сердца и помыслов реальны не более, чем фейская пыльца. Бог был рождён однажды мифологическим мышлением человека в противовес дьяволу, единственному осязаемому созданию сказок, которое просто встретить в мимолётном взгляде любого случайного прохожего со скелетами в шкафу. Дьявол – эссенция психической действительности каждого, обнажённая суть, неприкрытая истина низменных желаний, свободы от всяческих рамок извне, хаос во плоти, тогда как бог - сдерживающая сила закона, завуалированный утешением обман, ограничение свободы, инструмент ментального контроля масс, порядок ценой удовольствия. И кто же из этих двоих заслуживает веры больше?
Порядок, облачённый в нелепый костюм летучей мыши, лавирует меж тенями мрачного города, хаос сидит прямо здесь, на расстоянии вытянутой руки, нашёптывает удивительно знакомые речи, будто бы вынимая слова из глубин её естества, и на одну неуловимую секунду потерянные вещи занимают пустующие места, цветовой спектр окружающего мира низводится до чёрного и красного. Угольная сажа и багрянец крови.
Нет, Харли не была хорошим человеком, но и величайшим злом прямиком из преисподней себя не считала. Да, она поступала отвратительно, избегала моральной ответственности за содеянное, продолжая жить без оглядки, пока другие страдали от последствий её поступков… И всё же, Джокер не прав – во всяком случае, она старательно отмахивалась от мыслей об обратном – Харли не похожа на него. В глазах общества он – концентрация всего ужасного, она же - до сих пор часть порицающего его общества, со своими секретами и тайными убеждениями, как и многие, но контролирующая себя, точно знающая, где пролегает черта, за которую нельзя ступать, если в её планы не входит променять кабинет на одну из камер Аркхэма в ближайшие несколько дней.
Их разговор – талантливое представление, увлекательная экстремальная игра на грани правды, но всё ещё игра, не стоит забывать о правилах. Будь она немного впечатлительней, совсем чуточку податливей и моложе, она бы уже продалась его картине мира и «открыла глаза» в ответ на ярое восклицание сделать это. Благо, сейчас доктор Квинзел умнее того, чтобы идти на поводу у признанного невменяемым преступника. Она прочна, тверда, несгибаема и имеет все намерения остаться таковой к концу терапии.
Как только Джокер переменился в голосе, Харли спохватилась, поспешно достала из кармана халата блокнот, занесла над ним ручку и с замиранием сердца приготовилась записать всё, что вот-вот обещало сорваться с губ пациента. Что-то иное, лишённое привычной самоуверенности, потенциально правдивое, её вожделенная награда… но нет. Не сегодня. И, наверное, никогда.
Слишком резко вонзив стержень ручки в бумагу, так, что тот проткнул пару верхних страниц, Харлин неудовлетворённо стиснула зубы. Кто дал ему право решать за неё, что она способна понять, а что нет? Неужели всего, что она рассказала о себе, было недостаточно?
- Испытайте меня, мистер Джей.
Дифференцировать чувства, вызванные досадой из-за неудачи в работе, от чувства личной обиды на то, что Джокер отказывался подпускать её ближе, удавалось с большим трудом. А Харли хотела быть ближе, гораздо ближе, докопаться до причины, вывернуть форму содержанием наружу, рассмотреть во всех ужасающих подробностях, комплексно изучить, описать, составить заключение, которое впервые будет иметь отношение непосредственно к Джокеру, а не очередной изобретённой им напоказ личности. Конечно, любые поведенческие особенности, демонстрируемые пациентом, истинные или наигранные, несли важную информацию для клинического анализа, но, как и обычно с ним, пазл не желал складываться полностью. И это злило.
Похоже, злило не её одну. Или это часть игры?.. С Джокером излишне самонадеянно утверждать, шутит он или угрожает всерьёз. Как ни странно, в превалирующем большинстве случаев правдивы оказывались оба предположения. Но перегрызть шею? О, Харли очень в этом сомневалась. Примитивный способ расправы в стиле Крока, никак не принца преступности Готэма – где же в этом комичное? Где розыгрыш, мастерство, где тонкая игра запрещёнными приёмами?
Рассудив, что блокнот ей уже не понадобится, доктор Квинзел спрятала его назад, сложила руки на груди, поджала губы и вперила в клоуна скептический взгляд, недоверчиво приподняв бровь.
Джокер говорил о лезвии, приставленном к шее жертвы, и Харли поймала себя на том, что буквально могла ощущать фантомный холод стали на собственной. Она тяжело сглотнула, продолжая из последних сил сохранять маску внешнего спокойствия, хотя прекрасно знала, что он хочет сделать это с ней, взглянуть на её «грязную натуру под натиском страха», вспороть как поросёнка, упиваясь финальным аккордом затухающей жизни. Знала и чувствовала, как внутренности сжимаются в тугой узел, а к горлу подкатывает очередной ком, но это было не всё. За ореолом страха она чувствовала интерес, поднимающееся из глубин нездоровое любопытство, жаждала познания, утоления голода, о существовании которого прежде и не подозревала. Что-то в нём, в его интонациях, в движениях его губ, бровей, глаз пробуждало неправильные мысли в голове доктора, неправильные импульсы в её теле – реакции, которые, при всём опыте, она не могла проработать. Воздуха перестало хватать, Харли катастрофически нуждалась в передышке, мечтала поскорее сбежать, опасаясь желания остаться и продолжить этот разговор.
- Кхм. – не став дожидаться окончания сеанса, она молча поднялась из-за стола, оставляя напористый вопрос Джокера без ответа. Сейчас клоун мог подумать, что спугнул её и теперь доктор Квинзел отступит, сдаст дело и больше не вернётся в эту комнату, чтобы провести один час драгоценной жизни с ним наедине. Если бы она была ответственной девочкой, обеспокоенной своим психическим благополучием, так бы она и поступила, но… - До встречи через неделю.
И что за неделя ей предстояла! Проблемы со сном вернулись, значительно усугубившись, скрывать самочувствие ото всех и вся, в особенности от Джонсона, стало невероятно энергозатратным занятием. Пытаясь ненадолго отрешиться от мыслей о работе и основном её подопечном, как бы непрофессионально ни звучало, Харлин неплохо провела время за распитием крепких напитков в обществе малознакомых молодых людей одним субботним вечером. Правда, едва узнав, чем она занимается, идиоты поспешили завалить её вопросами, вроде «а продиагностируй меня!» и «думаю, девушка мне изменяет, помоги разобраться!». Что ж, Харли не стала тратить время на пояснительный урок различий между доктором психиатрии и журнальным психологом-любителем, она с радостью отыскала тенденции психопатического циклоидного расстройства по гипертимному типу у Брайана, сбитого студента физфакультета, ошарашенного таким заявлением, и запросто подтвердила догадки в измене девушки Тима, более того, выяснила, что изменяли ему именно с Брайаном. Когда двое сцепились прямо в баре, Харлин равнодушно отсела в другой конец, чтобы спокойно окончить свой коктейль, наблюдая за дракой парней, словно за скучной сценой из кинофильма, пока охрана не удосужилась их разнять. Вздохнув, она апатично покрутила в пальцах декоративный зонтик, осушила стакан и вызвала такси.
День за днём становилось всё очевидней, что доктор Квинзел растеряла всякий вкус к жизни. Её не трогали чужие страсти, не волновали вопросы экологического кризиса, политической системы и здорового питания, она никогда не любила и не могла не заметить, как притупились ощущения в постели. Единственной вещью, за долгое время обеспечившей её душевным подъёмом, было добро на сеансы с Джокером; единственным способом пропустить сквозь себя букет настоящих эмоций, от леденящего страха до тревожного восторга, были беседы с ним.
В воскресенье Харли подошла к зеркалу в ванной комнате съёмной квартиры, нависла над раковиной, упершись ладонями по бокам, и взглянула на своё отражение, прокручивая в воспоминаниях последние минуты встречи. «Когда лезвие на твоей шее… любое сказанное тобой слово превращается в правду. А тот, кто орудует этим лезвием, становится для тебя самым близким человеком… Все твои тайны открыты… открыты для него». Нахмурившись, она взяла тупое бритвенное лезвие и вдавила в кожу у горла до неглубокой царапины, закрыв глаза. Воображение услужливо нарисовало иную картину: Джокера в его привычном образе, в костюме и с гримом, небрежно размазанным по лицу. Он хочет знать ответ на заданный вопрос, стоит на своём, требует, издевательски проговаривает всё, что собирается сделать одним роковым движением пальцев, сжимающих нож. Боится ли она смерти?.. Распахнув глаза, Харли отпрянула на шаг назад, обнаружив, что чрезмерно увлеклась и прочертила лезвием кровавую дорожку до груди. Дрожь пробила тело и ответ родился сам собой.
На следующий день она явилась на работу в застёгнутой на самую высокую пуговицу рубашке и приветливо улыбнулась пациенту.
- Прошу прощения, что так резко окончила предыдущий сеанс. Мне нужно было о многом подумать. – не отводя от клоуна внимательного взгляда, она продолжила почти будничным тоном, - И да, я боюсь смерти. Но больше исчезновения в тёмном омуте пустоты без мыслей, эмоций и чувств… я боюсь прожить такую же невидимую жизнь. А чего боитесь вы, мистер Джей? Смерти Бэтмена, что придаёт смысл вашей жизни?

+1

15

Впервые она не ответила на его вопрос. Не дала ответ, надев на лицо маску решительности, как делала до этого, сделав вид, будто все под контролем и сеанс проходит по прописанному плану. Просто ушла. И.. что, это все? Вопрос завис в воздухе, требуя немедленного ответа. Такое многообещающее начало и такой разочаровывающий финал. Конец представления, которым Джокер не уставал восторгаться два прошедших сеанса. Клоун настолько был увлечен, что совсем позабыл о Бэтмене, Готэме, о том, что вот уже месяц жалко существует в грязном, темном карцере, дрейфуя последнюю неделю в потоке мыслей о Квинзел. Джокер давно стал вестником ужаса для жителей города и сейчас, наверняка, они уже забыли то леденящее чувство страха и паники, которое испытывали всякий раз, когда клоун выбирался из лечебницы. Сейчас, осознав все это, он был удивлен, что в его голове даже не возникала мысль о побеге, его разум по прежнему был скован блондинкой, которая удерживала клоуна в Аркхэме все это время.

Когда Харли вышла из кабинета, захлопнув за собой дверь, Джокер так и остался сидеть в кресле, наклонив вперед голову и не шевелясь. Он смотрел вперед, на кресло, где пару секунд назад с ним попрощалась Квинзел и быстренько, собрав свой инвентарь, вылетела наружу. Клоун смотрел так, будто она сидит там до сих пор и отвечает на его вопрос. Зрачки Джокера медленно сузились, став не больше булавочного острия. Поступок Харли спровоцировал бушующий поток мыслей, который внезапно хлынул в его голову, затмив сознание. Неужели… она сломалась? Неужели этот безобидный вопрос как-то задел ее, испугал, обратив былую уверенность в страх? Сейчас клоун ощущал себя хищником, который потерял из виду добычу. По своей натуре Джокер принадлежал к разряду хищников, которые загоняют свою жертву с выдумкой, применяя приемы социального воздействия, стремясь изменить привычное восприятие мира. Своей нынешней жертвой он был увлечен в полной мере, поэтому о физическом насилии и речи не шло, только приемы рационализации. Однако, клоун был все же невменяем и его настроение менялось от любой мелочи, и такой поступок Харли мог бы ее убить. Джокер был зол, но несмотря на гнев, что разрывал на части, он не желал ей смерти, просто не хотел все заканчивать таким образом. И даже образы в голове, которые он невольно видел, как его нож медленно входит в ее плоть, а затем рывком делает большой надрез от уха до уха, не могли повлиять на решение. Нож. С ножом было бы веселее, но лезвие клоун всегда применял лишь в крайнем случае, если жертва нагло врала ему и сама верила в свою ложь. Джокер был убежден, что в подобной ситуации только заточенная до остроты сталь может заставить заложника лжи открыть глаза.

Ушла. Вернется ли? Не отпугнул ли он ее свои вопросом, заставив в страхе убегать прочь? Харли вернется. Клоун был уверен в этом. Почему? Он видел тот колыхающийся огонек в ее глазах, тот смешок глубоко внутри, тот интерес, что заставлял девушку продолжать его “лечение”. Как она бросилась записывать его бред в своем деловом блокноте, когда он будто потерял над собой контроль… Джокер заметил это, не мог не заметить. “Испытайте меня… Испытайте… Испытайте меня, мистер Джей”. Последняя фраза Квинн перед прощанием зациклилась в его голове, разгоняя все остальные мысли. Этот призыв к действию звучал с нарастающей громкостью. Клоун все сидел в кресле и пялился в одну точку, словно покинул разумом тело. С момента ухода доктора прошло буквально десять секунд, но для него время замедлилось, тянулось так, словно прошел час.

За спиной кто-то снова хлопнул дверью и самосознание Джокера вернулось - зрачки вновь расширились, он шевельнулся. Пару раз быстро моргнув, клоун пробежался глазами по кабинету, словно позабыв, где находится.

- Вставай, урод! - приказал ему грубый голос. - На выход, клоун, сюсюканья кончались. - прибывшие санитары вновь демонстрировали свою власть над ним, а он понимал, что они и правда ей обладали. По крайней мере до тех пор, пока Джокер продолжает играть роль послушного душевнобольного во избежание рисков лишиться возможности проводить напряженные беседы с Харли. Желание разорвать этих двоих на части выжигало Джокера изнутри, заставляя кровь бурлить в черных жилах. Убить… Хотя бы одного. Джокер медленно поднялся на ноги, слегка сморщив нос. Он медленно, шаркая ногами о пол, подошел к одному из них и, внимательно осмотрев мужчину, а после, пристально уставившись ему в глаза, произнес:

- Хм-м-м-м… Мне психи на ушко нашептали, что ты недавно женился… А, Стьюи? Знаешь… Хэйли замечательная девушка, но ты  следи, чтобы она… ну знаешь… не потеряла голову, хе-хе. А ты, Патрик? - он повернулся ко второму, - Проверил бы уже свою старушку мать. Шейла уже не молода и… хм… Со старыми людьми может случиться всякое. - Джокер сделал шаг в сторону двери. - Старость и молодость! Две стороны одной монеты, господа. Ребром монета не упадет, нет… поэтому вам придется выбрать. - клоун еле заметно шевельнул руками под рубашкой и на пол упал небольшой канцелярский нож. Он медленно подвинул его ногой вперед. - Не тяните.

Санитары застыли на месте и широко раскрытыми глазами смотрели на нож. Слова клоуна будто ударили их по головам, а прежняя смелость и нахальство будто испарились. Они знали, что слова клоуна представляли вполне реальную опасность для их семей. Джокер никогда не говорил понапрасну, поэтому его слова звучали как приговор. И если эти двое верно сообразили, то лишь единственный из них выйдет из ситуации без потери любимого человека -  один из них должен убить второго, отстояв право на существование. Один острый предмет. Два человека. Две стороны монеты.

Зная, насколько клоун опасен, персонал лечебницы каждый раз позволял себе проявлять открытую враждебность в его адрес. Всем в Аркхэме было известно, что Джокера лучше не злить, что даже встречаться с ним взглядом опасно, но все равно они позволяли себе проявлять излишнюю агрессию… Позволяли себе делать то, за что он не пощадит, выбравшись из Аркхэма снова. А рано или поздно клоун выберется, как бы не пытались пресечь его побеги. Возможно эти двое были храбрецами, возможно глупцами, а возможно думали, что кровавая рука их не коснется. Последнюю неделю Аркхэм не испытывал никаких проблем в содержании клоуна - в эти дни он был особенно податливым и тихим. Видимо, наигранное примерное поведение дало этим двоим мысль, что сеансы с новым доктором помогают Джокеру, что безумный гений наконец покидает разум клоуна. Если бы не деяние Квинн, он и дальше продолжал бы носить маску послушания, но сейчас в его голове бушевал ураган чувств и эмоций, перехлестывающий через край. Стью и Патрик понимали, что придется играть по правилам Джокера, в противном случае старушка и девушка умрут. Сотворенный клоуном образ, шел впереди человека, и был клеймом для каждого, кто попадал в его поле зрения. Если носитель хаоса обратил на тебя внимание, то он несомненно рано или поздно придет за тобой или твоей семьей.

Джокер в одиночестве шагал в сторону своего карцера, слыша за своей спиной звуки борьбы. Монета подброшена, но неважно, как она ляжет, - Шейла и Хэйли не переживут этот вечер. В ночь, на следующий день, из под двери его камеры со скрежетом вылетел тот самый канцелярский нож, измазанный кровью, а следом прозвучало три тихих стука, говорящие о том, что "доброжелатель" замел следы, уничтожив запись с камер видеонаблюдения.

Неделя шла. Психи орали. Время протекало очень медленно, а Джокер все ждал заветный день установленной встречи с доктором Квинзел. Он лежал на полу и смотрел в одну точку, терпеливо ожидая. Клоун ждал ответ на свой вопрос. Металлический скрежет от двери карцера заставил его подняться на ноги и сменить безразличие на улыбку.

Харли улыбалась, а он понимал, что что-то не так, но истина была пока сокрыта для него. На лице Джокера не было даже намека на улыбку - лик дьявола полностью был лишен эмоций.

- Думать… хм-м-м. Чтобы дать правдивый ответ, не нужно думать, крошка Харли. Ответ возникает сам… быстро и непредсказуемо. Его не нужно обдумывать. Когда ты думаешь над ответом, ложь и правда борются в тебе. Нужно, м-м-м… Как в той игре, когда ты смотришь на лист с кляксой и быстро отвечаешь, что тебе на этом листе мерещится. Ты не тянешь с ответом, не обдумываешь его. - клоун чуть опустил голову и взглянул на Квинн исподлобья, а затем, приподняв брови и облизнув губы, быстро произнес. - Смерть-смерть-смерть… - он  сделал паузу, а затем, откинувшись немного назад, принялся философствовать. - Смерти не стоит бояться, крошка Харли. Знаешь, что я заметил? Когда перестаешь бояться, смерть перестает тебе угрожать. Ты уже не думаешь об этом… Б-э-т-м-е-н. Боюсь ли я его смерти? - Джокер быстро кинул взгляд в сторону, а затем вновь направил его на Харли. - Нет. Понимаешь ли… Бэтмен - выдумка. Он будет жить всегда. И пока жив он, жив и я. Мы - две половинки единого механизма, который не смог бы работать без одного из нас… Мы дополняем друг-друга. Мы белое и черное, грусть и веселье, мы пуля и лезвие… - он резко подался вперед и перешел на полушепот, - И по секрету… хм… Если когда-нибудь Бэтмена не станет, то исчезну и я. Что мне делать без Бэтмена? Обворовывать мафию, м? Бэтмен будет всегда. Я буду всегда. Он и я - всего лишь идея. Мы не исчезнем. - закончив свою речь, Джокер снова откинулся назад и, приподняв брови, кивнул головой. Клоун знал, что говорит и полностью был уверен в своей теории.

- А теперь испытание! - торжественно воскликнул он, - Я подумал над твоими словами… - сбоку, прорезая ткань смирительной рубашки, куда была выведена правая рука, показался кончик того самого канцелярского ножа, а затем раздался звук характерный для рвущейся ткани. Клоун выправил плечи, откинув в сторону рваную рубашку. - Подумал… Решил, что лучшим испытанием для тебя будут мои свободные руки… - Джокер, мерзко улыбнувшись, положил нож на середину стола, - и этот ножик.

Закинув ногу на ногу и обхватив ладонями колено, точно так же как иногда делала это Харли, он пристально смотрел на нее улыбаясь. Следил за мимикой, пытался уловить реакцию и запомнить, чтобы позже вновь и вновь крутить отпечатавшийся образ в голове. Джокер прекрасно понимал, что освободившись рискует больше не увидеть Квинн в этом кабинете, когда выяснится, что он нарушил очередные п-р-а-в-и-л-а, но ему был важен этот поступок. Как он и думал - она вернулась. Любой другой на ее месте не вернулся бы, но она снова сидит напротив него и слушает. Клоун желал знать, как далеко запустил свои корни...

- Итак… Хм, давно хотел взглянуть. - потянувшись к блокноту, он, зацепив его кончиками пальцев, подтянул его к себе. Быстро листая и просматривая каждую страницу, Джокер наигранно угукал. - Слишком интересно, но неважно. Как я уже говорил, о себе я знаю все, а вот ты… - клоун указал на нее пальцем, подняв брови, - О тебе я хочу знать побольше. - Уложив блокнот перед собой, он слегка сгорбился и, взяв в руку ручку, быстро, со смешком, наигранно произнес. - Мисс Харлин Фрэнсис Квинзел, я ваш новый лечащий врач. Меня зовут мистер Джей! Я задам вам ряд вопросов, на которые вы должны быстро ответить. Без запинки, без времени на подумать. Вам ясно? Отлично. - он внимательно взглянул на Харли и сделал запись в блокнот. - Начнем. Мать или отец? Пуля или лезвие? Цирк или театр? Правда или ложь? Психиатрия или… м-м-м-м… гимнастика? - он остановился и направил свой пристальный взгляд на девушку, широко улыбаясь.

Отредактировано Joker (2019-12-16 21:27:40)

+1

16

Как и неделю назад, сегодня Джокер демонстрировал похвальную охоту к разговору, что не могло не воодушевлять Харли. С другой стороны, он с порога решил учить её, как делать её же работу, а это всегда нервировало, неважно от кого приходилось выслушивать лекции – дряхлого профессора или эгоцентричного психопата.
Показательно скрестив руки и сощурив глаза, она внимательно слушала, как, по мнению пациента, должна была поступить. Джокер верно понимал основы исследования, но упускал одну значительную деталь – такие, как они, в считанные секунды способны подстроиться под желаемый исследователем результат. Так, психологи верят, что не бывает «правильных» или «неправильных» ответов, все реакции испытуемого в сути нейтральны, а окраску им придаёт исключительно оценочное суждение другого человека, чего профессионалы пытаются избегать. Психиатры, напротив, знают: эти сантименты – полнейшая ерунда. Единственное, что имеет значение – разграничение нормы и патологии, прополка вшивых сорняков на лице общества, сохранение порядка радикальным путём удаления из системы ошибочных элементов. Лишних, сломанных, неправильных. Психиатры, в отличие от своих менее квалифицированных коллег, не служат няньками для обычных расхлябанных слабаков, неспособных справиться с тяготами собственной жизни; они тюремщики, запирающие безумцев в отрезанных от мира мягких стенах, а безумие – в их головах. Но найти и утвердить его корень непросто, для этого требуется чуть больше, чем чернильные пятна, перекочевавшие из научного метода в один из самым популярных киноштампов современности. Слова ненадёжны, зато нарушения в физиологии и биохимии мозга не сокрыть даже самым искусным враньём. Впрочем, случай Джокера был особенным, на фоне ужасающей симптоматики его анализы каким-то образом не выявляли серьёзных структурных отклонений, заставляя думать - определение в Аркхэм было произведено из расчёта изолировать монстра, который в Блэкгейте мог представлять ещё большую угрозу, а также, вероятно, хрупкой надежды, что кто-нибудь в печально известной лечебнице осмелится закончить начатое местным мстителем в маске и всё-таки поджарит клоуна на формально запрещённой шоковой терапии. Только этого никак не происходило, к огромному сожалению всего города и радости Харли, получившей возможность встретиться с безумным криминальным гением во всей его изобретательной красе. Она не собиралась его лечить, не думала, что кто-то может. Ею двигали идеи эгоистичные, тщеславные и меркантильные – поначалу. Медленно, они перерастали во что-то большее – искренний интерес, жажду находиться рядом, слушать и пропускать через себя, отыскивая поразительные сходства с тем, что могло бы быть и её мыслями, если бы однажды она решила наплевать на спокойную добропорядочную жизнь.
Когда он снисходительно называл её «крошкой», Харли думала, что в полном праве оскорбиться упрямым стремлением Джокера принизить её как специалиста и человека, в его представлении понимающего куда меньше, живущего с закрытыми глазами, в тени ненавистных правил, но всё же не чувствовала намеренного укола, совсем наоборот, ей было… приятно?
Всё, что клоун говорил о своём противостоянии с Бэтменом звучало крайне информативным, так что, Харли не выпускала из пальцев ручку. К чёрту данные анализов – Джокер вне всяких сомнений не в себе, или очень хочет, чтобы люди верили созданному образу. Но если это ложь – его игра заслуживает Оскара! Нет-нет, это – иллюзия, в которую он верит сам, а бредовые идеи не посещают здоровый разум.
И вновь вопросы без ответов заполонили мысли доктора Квинзел. Что должно было произойти с человеком, чтобы он решил искоренить свою личность и заменить её яркой, провокационной, но обезличенной картинкой? Стать смехом в темноте, без имени, но узнаваемый каждым; без истории, но ставший самой будоражащей городской легендой; без желания жить или страха умереть, но упивающийся каждым моментом агонии между жизнью и смертью. И как много сеансов потребуется, чтобы хотя бы начать раскапывать могилу его причин? Харли решила, что подумает об этом чуть позже. Сейчас она выбирала более простой вопрос, который не вызвал бы недовольства или разочарования пациента, как вдруг его неожиданное заявление спутало все её планы. Сбитая с толку, она подняла глаза, вопросительно изогнув брови… и тут же отпрянула, в ужасе вжавшись в спинку стула, когда сообразила, что происходит. Время будто бы заморозилось вместе с кровью в её жилах и воздухом, застрявшим в лёгких. Харли уставилась на лезвие. Ей предстояла невероятно сложная задача – отделить значимое от незначительного. Ко второй категории немедленно отошли вопросы вроде: «откуда у него нож?», «кто из персонала подкуплен?», «как внимательно сейчас следят за камерами?» и «неужели это конец?» в то время, как первую занял всего один: «каковы твои действия?».
Одной нетвёрдой рукой, Харли потянулась к карману халата, выставив другую перед собой в жесте безоружности. Осторожно достав ключи от кабинета, она показала их Джокеру.
- Сейчас я встану, подойду к двери и закрою её на замок, чтобы нам не помешали. Не могу сказать наверняка, как скоро руководство заметит вашу вольность, но эта мера предосторожности не будет лишней, верно? Обещаю, никаких попыток сбежать. Я не настолько глупа. – не встретив сопротивления своему предложению, Харлин поднялась, для надёжности придерживаясь за край стола и стараясь не предполагать худшего, оборачиваясь к Джокеру спиной. Рациональная её часть кричала, разрывая связки в кровь, билась кулаками о пуленепробиваемое стекло холодного самообладания, молила бежать, спасаться, и на одну мимолётную секунду, застыв с занесённым у замка ключом, доктор Квинзел всерьёз раздумывала прислушаться к этой просьбе, но… вздох, щелчок, ноги сами вернули её на прежнее место, усадив напротив психопата.
Джокер играл. Ликовал, наслаждался украденным превосходством, по-хозяйски рассматривал записи в её блокноте, словно те принадлежали ему, вынуждая Харли испытать странную смесь тревоги и раздражения. Но апогей абсурда наступил, когда пациент объявил себя её лечащим врачом.
Не удержавшись, она хохотнула, придвинувшись ближе к столу и сложив ладони на его поверхности, как сделала бы примерная ученица. Харлин не представляла, чему служит это фееричное представление и на какие критерии ей стоит ориентировать свои ответы, чтобы удовлетворить ими Джокера, но была готова попробовать. Сейчас или никогда. Этот сеанс либо станет её последним, либо откроет совершенно новый уровень в их отношениях – риск, с которым она могла смириться.
- Мать или отец?
Леди и джентльмены! Спешите стать свидетелями остросюжетного реалити-шоу! Поприветствуйте нашу сегодняшнюю героиню – доктора Квинзел, психиатра в аркхэмской лечебнице для душевнобольных, которая на ваших глазах столкнётся лицом к лицу со злом, обитающим в вековых стенах, поросших скорбью, чтобы выбраться живой или загнать себя в смертельную ловушку. Наблюдайте за её удивительным путешествием сквозь глубины личного ада и делайте ваши ставки! Итак. Харли, твой первый выбор: мать, без сожалений изводившая тебя годами, привившая комплекс неполноценности, с возрастом дополненный тенденциями гиперкомпенсации, виновная во всём отвратительном, что с тобой произошло, по «доброй» воле или воле обстоятельств, та самая злобная старая шлюха, помнишь её? Помнишь, как хотела достать свой любимый перочинный нож из шкатулки кошмаров, пока ведьма мирно спала? Она не была такой уж ужасной, если подумать, но ты, детка, ты была ребёнком с очень плохими мыслями. Или, лучше, отец? Призрак, который исчез задолго до твоего появления на свет, безответственный равнодушный ублюдок, преступник, вор и паршивец, изломавший жизнь твоей матери прежде, чем та успела изломать тебя? Знаешь, говорят, детям свойственно фантазировать о другой, «лучшей» семье, воображать, как в один прекрасный день за ними придут и заберут в сказочное королевство, где все друг друга любят и круглыми сутками светит солнце. Именно поэтому они сбегают из дома и закатывают истерики, продолжая верить в красивый образ неизвестного.
Ты могла бы придумать себе идеального отца, Харли, но ты решила ненавидеть их обоих.

- Собака.
О, какой чудный ход! Поаплодируйте нашей остроумной гостье! Смелее, не жалейте сил!
- Пуля или лезвие?
Что ж, держи вторую задачку, умная девочка. Представь, освободившись от рамок нормы, ты присоединилась к вечеринке. Вот так просто! Следующий шаг – тебе позарез нужно разработать уникальный почерк, решить, какой след оставлять после своей работы для детективов. Что это будет, что же, что? Пули – резки и дерзки, зачастую летальны, минус - имеют неприятное свойство заканчиваться в самый неподходящий момент. Лезвие куда надёжнее, правда? Оно всегда с тобой, им невозможно промазать, стоит только подобраться поближе, но хочешь ли ты этого? Раствориться в безликой куче орудующих холодной сталью маньяков? Банально, предсказуемо, грязно, в конце концов! Я знаю, ты можешь лучше! Как насчёт бейсбольной биты? Или огрооомного молота! Забитых до смерти тобой точно не с кем не спутают. Wink!
- Молот.
Так держать, я всегда в тебя верила!
- Цирк или театр?
Взгляни сюда, что скажешь? Балаган из загнанных зверей, нелепых пародий на суперлюдей и разрисованных красноносых уродов, запертых в глупых сценках под неловкую музыку на смех нищим, или фальшивые признания в любви уродов в элегантных нарядах ради услады аудитории толстосумов? Оттенки разные, цвет один. Ты ведь уже знаешь, что ответить?
- Жизнь.
…театр, а люди в нём актёры? Или цирк, а люди в нём уроды? Всё это чья-то правда и чья-то ложь.
- Правда или ложь?
- Две стороны одной медали.
Ха-а-арли! Ха-а-арли! Ха-а-арли!
- Психиатрия или… м-м-м-м… гимнастика?
Последний вопрос отскочил от Харли грубой пощёчиной, вырывая из сна наяву. Её рассредоточенный взгляд прояснился, вновь наполняясь тревогой, брови сошлись у переносицы, придавая лицу выражение несогласия, нежелания признавать, что ему удалось изучить всю её подноготную, не выходя из палаты. Но чего же более страшиться, пойманной в четырёх стенах с ним прямо сейчас? Трагической кончины дорогих людей? Да у неё даже нет дорогой ей собаки!
Внезапно, ситуация показалась Харли забавной - возможно из-за нервного напряжения, но она засмеялась. Тихо, сняв очки, немного громче, ещё громче и ещё, прикрыв рот ладонью. С угла обзора камеры, наверное, всё это выглядело так, будто от страха она забыла, как дышать, потому что голос Джонсона, раздавшийся в этот момент по громкой связи, казался голосом паникующего.
- Послушай меня, монстр. Если ты выкинешь, что-нибудь с доктором Квинзел, клянусь… - громко выругавшись от неожиданного постороннего вмешательства, Харли в миг подскочила на ноги, повернулась к камере лицом и демонстративно сложила руки в крест, предостерегая от любых идиотских идей, которые могли посетить старика. Активно мотая головой из стороны в сторону, она поносила его, на чём свет стоял, пользуясь тем, что управляющий не мог её слышать. Как и читать по губам.
- Хорошо… Хорошо, я даю вам 15 минут. Если в течение этого времени доктор Квинзел не выйдет из кабинета целой и невредимой… Ты проведёшь остаток своего никчёмного существования в качестве овоща, Джокер.
- Боже, как я ненавижу этого кретина! – процедила Харли сквозь зубы, усаживаясь обратно.
Джонсон не говорил с ней, не допускал и мысли, что у неё всё может быть под контролем, он целенаправленно игнорировал её и обращался напрямую к Джокеру с угрозами уровня мягкотелого копа. На что он вообще рассчитывал? Запугать клоуна вот этим? После всего, что сам же рассказывал ей о нём?.. Пожалуй, любовь толкает на глупые поступки. Хоть Харлин и не знала, каково это.
- Что ж, мистер Джей, надеюсь, вы довольны. У нас есть целых 15 минут! – язвительно бросила она, поднимая взгляд на Джокера, - И я очень постараюсь, но не могу обещать, что после этого доктор Джонсон разрешит мне продолжать сеансы с вами. – она говорила так, словно нож испарился и её жизни больше ничего не угрожало, - А ведь мы начинали так оптимистично… - поджав губы, Харли без стеснения рассматривала Джокера, как в первый раз, пытаясь запечатлеть в памяти каждый неровный рубец, текстуру его шрамов, бледность кожи и морщины у глаз, когда он смеётся. Зачем – она не понимала, но и оторваться не могла, вдруг осознав, что считает его по-настоящему… красивым. И может больше не увидеть.
- Если хотите, оставьте себе этот бесполезный блокнот. Я помню всё и без него. – прозвучало немного грустное признание из уст доктора Квинзел, - Но я бы не отказалась от последней истории. Не для книги, о которой, уверена, вы тоже знаете, не для исследования. Для себя. – прежде чем она переключила внимание на позабытый нож, - Или воспользуетесь им?

Отредактировано Harley Quinn (2019-12-20 01:07:24)

+1

17

Харли не было нужды обещать ему. Клоун прекрасно знал, что девушка ни за что не покинет кабинет по собственной воле - она уже давно была в его руках. Джокер обладал полным контролем над ситуацией, дергая за ниточки своими черными пальцами, словно безумный кукловод, возомнивший себя повелителем ее, на первый взгляд, не оскверненной души. Нет… Квинн явно не оставит возможность пообщаться с Джокером в нестандартной обстановке, приправленной маленькой щепоткой угрозы. Сегодня он осознал, что девушка и впрямь питала к нему и его философии нездоровый интерес. Если прошлый сеанс и закончился неожиданностью из-за поспешного ухода Харли, в этот раз она не просто вернулась, как ни в чем не бывало, но и осталась, несмотря на грозящую свободу рук клоуна и лежащий на столе испачканный в крови нож.

Мистер Джей задавал вопросы, торжественно оглашая их с отменной улыбкой, слегка оголяя свои пожелтевшие зубы. Первый ответ Харли сбил его с толку и второй, и третий… Ее реплики не соответствовали поставленным правилам клоуна, но оттого было даже интересней. Квинн будто демонстрировала Джокеру, что его правила теста были ей чужды. Она отвечала мягко, словно с опаской танцевала у границ мира клоуна. Мира, который он олицетворял своим обезображенным лицом, где царит сплошное сумасшествие, не поддающееся никаким правилам общепринятой человеческой морали. Безумие, хаос, ненормальный смех и ужасные деяние - это мир Джокера… это он сам. Прозвище клоуна давно стало синонимом слова “безумие”. Лишь своим существованием он напоминал, что реальность, наполненная миром и спокойствием - всего лишь детская сказка, не имеющая ничего общего с кошмарной реальностью.

Джокер водил ручкой по листу блокнота, делая вид, что записывает ответы Квинн, но в действительности, он выводил на бумаге другие символы. Собака, молот, жизнь, две стороны одной медали… Слова по сути ничем не примечательны и связи между ними не было, но, призадумавшись на мгновение, клоун воспринял их как сигнал, как призыв к действию. Харли будто посылала ему сигналы, говорила, что она все еще не готова играть по его правилам, строя из себя неприступную стену. Уверенная в себе жертва… Сломить такую особу будет не проще чем, проломить человеческий череп, но тем ситуация, как он решил, и забавней. И удовольствие от процесса и финала, после преображения девушки из нейтралитета в почерневшего негодяя, было гарантировано. Клоун взглянул исподлобья не девушку, слегка приподняв брови, и решил, что тест провалился и продолжать его было лишь тратой выделенного на сеанс времени. Не дожидаясь ответа на свой финальный вопрос, он медленно положил ручку на блокнот и открыл было рот, чтобы озвучить свой язвительный комментарий, как вдруг раздался звук громкоговорителя. Противный голос старика вещал на весь кабинет. Голос обращался к Джокеру.

- Оу-у-у… - закатив глаза произнес клоун, - Всегда они думают, что я… эм… только и делаю, что… - закончил свою фразу Джокер спародировав голос Джонсона, - что-то выкидываю.

Облизнув свои губы, мистер Джей, слегка прикрыв глаза и состряпав недовольную мину, принялся терпеливо наблюдать, как доктор Квинзел поднялась на ноги и, встав напротив камеры, принялась жестикулировать. Услышав реплику старика про пятнадцать минут, клоун снова провел языком по своим губам и приподнял брови. Слова Харли про ненависть к старику он оставил без комментария, но этот занимательный факт запомнил.

- Поверь мне, крошка Харли, мы еще увидимся… - он нагнулся немного вперед и перешел на шепот, - Серьезно, я тебе еще успею надоесть. Угу. - закончив, клоун подался назад и махнул пару раз головой, приподняв брови, отчего на лбу выступили морщины.

Ненасытная Квинн снова бросала ему в лоб вызов. История. Снова она хочет услышать одну из историй Джокера. Она что, смеется над ним? Она тоже играет с ним? Для нее это всего лишь забавная игра, как и для него? Клоун смотрел на нее с интересом какое-то время, обдумывая свой следующий ход, а затем, взлохматив свои вьющиеся, темно-зеленые локоны, медленно отодвинул кресло назад и поднялся на ноги, не отводя взгляд от девушки. Заведя руки за спину, он стоял и молча смотрел на нее. Лицо было безэмоциональным, а зрачки были максимально суженными. Простояв так в тишине пару секунд, Джокер медленно улыбнулся, растягивая свои бледные губы.

- Моя последняя история, м? А ты любопытная, Харли. Я вижу, что ты испытываешь немалый.. хм… интерес к тому, что я говорю, м? - Джокер медленно двинулся в ее сторону, ведя ладонью по столу, - История про шрамы, да? Брось, крошка Харли, это слишком скучно. - он медленно стянул нож со стола. - Может быть ты хочешь стать… м-м-м… частью одной из моих историй? Да! Ты хочешь стать ей, определенно хочешь! Я же вижу, оу… Что же… - Джокер обходит Харли, оказываясь за ее спиной. Медленно положив свою ладонь на ее плечо, он томно вздыхает и продолжает. - Когда мне было 16, да… Отец ушел от нас с мамочкой. Я был огорче-е-ен. Вечно ходил хмурый, а мамочка решила, что лучший выход - это алкоголь. Как то она накидалась со своим хахалем сильнее обычного и решила, что ее достала моя грустная… кхм… физиономия. - клоун опустил подбородок на плечо Квинн. - Знаешь, она всегда говорила, что я вылитый папаша и морда моя напоминает ей его всякий раз, когда попадается ей на глаза. В тот раз… В тот раз она перестала меня узнавать. Говорила со мной так, будто перед ней отец. О-о-о-о… Она так кричала. Говорила, что я… мой папашка… кхм… ушел к этой шлюхе, оставив ее с выродком на руках. Она произносила имя женщины, к которой ушел мой папаша. Как же ее звали… Шарли… Шерил… Нет… Шерон! Ее звали Шерон. О… я запомнил это имя. Ведь после того, как прозвучало это имя, она воскликнула, что не может видеть это… лицо, а потом взяла нож. - Джокер провел перед глазами Харли ножом, держа его двумя пальцами, - И двинулась на меня.

После сказанных слов, клоун резко схватил Квинн за плечи и буквально поднял на ноги, поставив перед собой. Он крепко схватил ее левую руку и завел за спину девушки, а в правую вложил нож. Крепко обхватив ее руку, Джокер приложил лезвие к своей обезображенной шрамами щеке.

- Моя мамочка схватила меня, а я и не думал сопротивляться. Он держала меня так же, как… эм… ты сейчас держишь. - смотря Харли прямо в глаза, клоун вдавил лезвие в свою щеку и полушепотом продолжил. - Чувствуешь это, крошка Харли? Чувствуешь контроль над жертвой? Контроль надо мной? Маленькое усилие и ты станешь частью моих историй про шрамы, которые ты так любишь… А я стану частью твоей истории. Как тебе это чувство, м? - он еще сильнее вдавил лезвие, прорезая кожу. По щеке побежали алые струйки крови. - Пара движений… Тебе требуется пара движений, чтобы избавить этот алчный город от… эм... - Джокер отвел взгляд в сторону, словно вспоминая слово, - От монстра. Но… - он провел языком по своим обсохшим губами и двинул лезвие чуть вверх, продолжая порез, - … убьешь клоуна - станешь его заменой. Угу. Каждый будет тайно аплодировать твоему поступку в знак одобрения, но закон… хех… правила, мораль - все это.... Тебя упрячут за решетку. За убийство такой мрази, как я. Но ты… - он пристально смотрел Харли в глаза. Его зрачки максимально расширились в два черных диска. - Ты чиста перед законом, пока соблюдаешь их правила. В моем же мире, конфетка, всех этих догм не существует. Просто… м-м-м… шагни за границы моего мира и останься в нем.

Договорив, Джокер приподнял брови и продолжал таращиться прямо в глаза девушки, сквозь линзы очков. Расстояние между пациентом и врачом было минимальным, и на сей раз их не разделял стол. Джокер не испытывал внутри ничего, кроме интереса. Он жаждал увидеть дальнейшие действия Харли. Харли же стояла как парализованная. Он не кричала, не пыталась вырваться или как-то противодействовать его действиям. Она была куклой, за веревочки которой он дергал. К слову, отсутствие реакции для Джокера было неестественным явлением.

+2

18

Напряжение в долю секунды возвратилось в её тело, когда Джокер двинулся вперёд с ножом. Харли не знала, на что рассчитывала, откровенно провоцируя его безумие, но, так или иначе, излишняя бравада, на первый взгляд, хрупкого и беззащитного доктора возымела успех – охотник принял вызов, загоняя жертву в угол. То, как он подступал – плавно, неспешно, выверенными шагами настоящего профессионала, что взял целью умертвить опасного зверя, представляя собой зверя куда более страшного, иноземного – оказывало необъяснимый эффект, приковывало к месту, стягивало движения без всякой смирительной рубашки, завораживало. Да, пожалуй, именно так. Харли не могла пошевелиться, или не хотела, лишь неотрывно наблюдая за ножом в руках убийцы со стажем, растянутыми в демоническом оскале шрамами, болотными завитками беспорядочно торчащих волос - образом клоуна, нелепым по своей сути, но преображённым до неузнаваемости величайшим актёром, имени которого никто никогда не узнает. И волей обстоятельств, сфабрикованных ими обоими, Харли выпала уникальная возможность принять участие в его игре. Дерьмо собачье, разве это не стоит всех исследований на свете, всех научно-популярных книжек, всех денег, светивших ей за них?..
Тяжело дыша, доктор Квинзел понимала, что прямо сейчас приобщается к чему-то великому, к чему-то отвратительному и прекрасному в равной степени: как сбитый на трассе проезжающей машиной олень, сквозь загнивающий труп которого прорастают цветы; как охваченный километровым пламенем Собор Парижской Богоматери; как первый поцелуй с горьким привкусом героина. Понимала и не шевелилась, опасаясь разрушить атмосферу сокровенного причастия любым неосторожным движением, испортить бесценную картину резким мазком экспрессиониста-любителя. Испытывала ли она страх? Конечно. Но большим было что-то ещё - зарождающееся чувство жара, которое разгоралось где-то внизу живота, достигая конечностей, мгновенно теряющих твёрдость, становящихся ватными, непослушными. И ладонь, Джокера на плече совсем не помогала взять себя в руки. Едва заметно вздрагивая, доктор хмурилась, прикрывая глаза, зачем-то делая мысленную заметку о том, что это – первый случай их тактильного взаимодействия. Дальше – хуже. Собирая в кулак остатки моральных сил, она сглатывала сухость в горле, пытаясь концентрироваться на словах, а не на его голове, сменившей ладонь и теперь покоящейся совсем рядом. Это абсурдное ребячество сведёт её в могилу раньше самого острого ножа.
Его история лжива. Спланирована или сымпровированна - правды в ней приблизительно столько же, сколько и в детском сборнике сказок. Тем не менее, Харли не без удивления обнаружила, что хочет верить, хотя бы недолго, хотя бы несколько странных минут, верить, что всё это происходило на самом деле, потому что тогда она сможет сопереживать, возможно, впервые в своей жизни, тогда все его поступки обретут смысл, станут понятным результатом распространённой детской травмы… но, к сожалению, единственной правдой здесь было то, что никакого смысла попросту нет.
Только хаос. Только Джокер. Только смех.
«Её звали Шерон» - вновь, закрученный ураганом хаос, целясь прямиком в грудь, одним резким порывом ветра снёс песочный замок психической реальности Харлин под основание. Глаза широко распахнулись в неподдельном ужасе, пальцы инстинктивно сдавили сидение кресла, кто-то будто бы выкачал из помещения весь воздух. «Всего-навсего очередная изобретательная ложь, враньё, попытка ощупать твои границы, самодовольная насмешка, фокус!» - тут же активизировалась рациональная функция, но, несмотря на здравые аргументы, Харли не смела обманывать себя - осадок, оставленный внезапным заявлением Джокера, нескоро выветрится из её мыслей.
Оказавшись лицом к лицу с пациентом, доктор Квинзел начала всматриваться в его черты, невольно пытаясь отыскать сходство со своими собственными и с облегчением отмечая, что не видит ни намёка. В конце концов, Джокеру удалось раздобыть информацию о её далёком гимнастическом прошлом, а значит, такая маленькая деталь, как имя матери, едва ли была для него секретом. «Хорошая шутка, мистер Джей, просто отличная!» - подумала Харли, почти усмехнувшись.
Слова сыпались градом, риторические вопросы, убеждения, сомнительная пища для размышлений – конфетти, обрамляющие то, что творилось в этот самый момент. Харлин не понимала, почему он так хочет, чтобы она навредила ему, почему не поступает по сложившемуся обычаю, приставляя лезвие к щеке другого человека, почему упрямо толкает её к обрыву, но… он был прав. Она соврала бы, сказав, что равнодушна к ощущению превосходства, которое дарит мотыльком порхающая на пальцах чужая жизнь; слукавила бы, признавшись, что не воображала многих и многих, с кем довелось столкнуться за годы сознательного существования – от матери до набитого болвана Джонсона – вот так, в своём безоговорочном распоряжении, на пороге бездны, из которой не возвращаются.
Алый цвет крови притягивает взгляд, гипнотизирует, как и его нечеловеческие глаза дьявола = вседозволенности. В ответ, Харлин поджимает губы, удосуживаясь твёрдо сжать нож самостоятельно, как бы демонстрируя Джокеру – помощь больше не нужна. Но вместо того, чтобы вогнать лезвие поглубже, она медленно опускает его, роняя на бетонный пол и подаваясь чуть вперёд, почти касаясь губами знаменитых шрамов.
Джокер был прав во всём, за исключением одного… она не хотела убивать его.
Увы, никому из них не довелось выяснить, чем мог бы окончиться импульсивный поступок одного безнадёжно потерянного для общества психиатра, всё произошло слишком быстро: через вентиляционное отверстие в кабинет запустили слезоточивый газ, дверь открыли запасными ключами, голос Джонсона кричал ей бежать, и не имея прочих вариантов, Харли мигом выбежала из кабинета, закашливаясь. Позади она слышала знакомый инфернальный смех, пока вооружённые электрошокерами санитары, вбежавшие внутрь вместо неё, скручивали клоуна.
Благодарить или ненавидеть?.. Спасённая, доктор Квинзел не проронила ни слова, молчаливо направившись вон из стен госпиталя на свежий воздух, где, упав на ближайшую скамью, просидела неподвижно до наступления темноты, игнорируя попытки поседевшего сильнее главврача достучаться до неё. Наконец, поднявшись на ноги, Харлин решительно двинулась в сторону его кабинета.
- Я намерена продолжать сеансы с Джокером. – категорично заявила она.
- Что?.. Нет! Тысячу раз нет! Милая, взгляни, во что вылился твой с ним сегодняшний сеанс… Ты совершенно точно не до конца пришла в себя, если собираешься продолжать.
- Не я принесла ему нож. Не я наплевательски отнеслась к затягиванию ремней на смирительной рубашке. Этого бы не произошло, если бы ты лучше проверял своих санитаров.
Недолгая пауза, повисшая в воздухе, доказала, что мужчине нечего возразить.
- Да… да, ты права. Я потратил весь проклятый день на допросы с пристрастием и… кажется, уволил половину аркхэмского персонала, - с определённой долей отчаяния честного человека поведал Джонсон, - но это не значит, что я брошу тебя в пасть этого зверя ещё хотя бы раз! – отрезал он, совершенно не догадываясь, кому говорит «нет», – Я найду кого-нибудь другого. В крайнем случае, выпишу психотерапевтическую помощь из его назначений. Ты и я знаем – Джокер никогда не пойдёт на поправку.
- Уильям, - мягко начала Харлин, огибая массивный письменный стол и усаживаясь прямо на колени мужчины, - Сеансы с Джокером важны для меня. Для моей книги, ты ведь помнишь? – получив в ответ хмурое безмолвие, она терпеливо продолжила, протянув ладонь к его щеке, - Если ты навёл порядок среди людей, такого больше не повторится. Эй, ты молодец, давно пора было разобраться с засильем подкупленных лентяев, я горжусь тобой. – хмурое безмолвие начало перерастать во что-то, отдалённо напоминающее добродушную отцовскую улыбку, вызывающую тошноту. – Вот так, улыбнись, ну же! – что, впрочем, совсем не мешало первоклассной игре, - Давай рассмотрим итоги: как видишь, я цела и невредима, Аркхэм избавлен от ненадёжных сотрудников – браво тебе, причин для беспокойства нет. Назови мне свои условия.
Взглянув на Харли со смесью явного недовольства и абсолютной беспомощности, Джонсон тяжело вздохнул, прекрасно понимая, что неспособен отказать своей символической дочери, проси она леденец или регулярные аудиенции с главным кошмаром Готэма. Глупый-глупый доктор Джонсон! Ему всего-то требовалось проработать испорченные отношения с дочерью реальной, но вместо этого он предпочитал купаться в чувстве вины, служа лёгким инструментом для манипуляций.
- Хорошо… С этого дня поверх обычной смирительной рубашки на него будут надевать металлический жилет и фиксировать цепями к стулу, вкрученному в пол.
Согласно кивнув, Харлин прихлопнула ресницами.
- Что-нибудь ещё?
- Да. – тут же добавил он, хватаясь за возможность диктовать правила, - Я попрошу одного из оставшихся врачей провести с тобой несколько сеансов.
- Со мной? – усмехнулась Харли.
- И я оставляю за собой право передумать в любой день.
- Принято, сэр! – чмокнув старика в щёку, доктор Квинзел быстро попрощалась и, ненадолго заглянув в свой кабинет, чтобы переодеться, отправилась домой.
Стоит сказать – старик своё слово сдержал. Все свои слова, вообще-то. На следующий сеанс Джокера привели в подобии средневекового орудия пыток – видимо, даже у мягкосердечия действующего главврача Аркхэма был предел – усадили напротив и несколько невыносимо долгих минут закрепляли цепи. Видеть его таким было… неприятно? Харли сомневалась, что Джокер мог чувствовать боль или неудобства, тем более - страдать от этого, неизменно производя впечатление психа, способного получать извращённое удовольствие при любых обстоятельствах. В отличие от него, она не могла перестать думать о том, что это неправильно, дико, противоестественно, но поднимать вопрос с Джонсоном не осмеливалась. К тому же, её мотивация оставляла желать лучшего – неприятие новых мер безопасности проистекало не столько из этических соображений доктора Квинзел, сколько из навязчивого желания ещё раз ощутить его руки на своей коже.
Так просто. Так невозможно глупо. Так преступно самонадеянно.
Она пыталась отмахиваться от назойливых фантазий, высмеивать их, низводить до нелепости, намеренно перестраивать воспоминания, но ничего не помогало. Холодящее дыхание Джокера, словно он никогда и не был человеком, его треклятые шрамы, звук его голоса, скачущий меж интонациями - всё это не давало ей спать, преследовало круглыми сутками, порождая море вопросов, ответить на которые можно всего одним способом. Харли знала этот способ, как и то, что пути назад не будет, поэтому хранила план эвакуации из здравомыслия в качестве своего последнего запасного варианта.
Тянулись недели, тянулись месяца, тянулись сеансы. Они никогда не говорили о тех секундах в опасной близости, продолжая общаться как ни в чём ни бывало. Джокер рассказывал историю за историей – вымышленные, безусловно – Харлин записывала. Порой роли менялись, но чего-то экстраординарного не происходило.
Тянулись дни, тянулись ночи, тянулись часы, когда она просыпалась в поту, сотрясаясь всем телом, шла в ванную и приставляла лезвие к коже, уповая хотя бы на краткий миг погрузиться в неуловимо ускользающее из-под пальцев ощущение пронзительного страха и неодолимого вожделения, то самое, что Джокер заставил её испытать однажды.
На рабочем месте доктор Квинзел старалась держать лицо, сохранять серьёзный вид, улыбаться Джонсону, дурачить его, как одурачила терапевта, которого он к ней приставил, но дома, в одиночестве, она умирала, чувствуя себя бесконечно опустошённой. Словно заблудший путешественник, удостоенный чести мельком взглянуть на золотые горы Эльдорадо, а затем провести целую вечность в тёмной камере неведения. Что-то невероятное, что-то исключительное было так близко, но теперь ей до него не дотянуться. Или?..
Харли пыталась бороться с упадком сил широким спектром методов, включающих: курсы борьбы, неоновые дискотеки, хождение через дорогу на красный свет, мелкие магазинные кражи ради адреналинового запала, просиживания в баре тягучими воскресными вечерами. В один из таких вечеров, после пары выпитых коктейлей, она громко выругалась, попутно посылая подальше бармена, порывисто поймала такси и назвала водителю домашний адрес доктора Уильяма Джонсона. Харлин дошла до точки, в которой чувствовала себя слишком плохо, чтобы возвращаться к себе, сейчас ей нужен был кто-то, чтобы притворяться, чтобы делать вид, а для этого Джонсон всегда был идеальной кандидатурой.
«Открывай, старый кретин, открывай живо!» - проскользнув в многоквартирный дом с одним из жильцов, она агрессивно доминировала над кнопкой дверного звонка, алкоголь немного кружил голову.
- Харли?.. Что ты… - показавшись на пороге, мужчина попытался было выяснить цель визита нежданной гостьи, как оказался грубо прерван тем, что эта же гостья буквально налетела на него, впиваясь разгорячёнными губами в губы старика.
- Ты пьяна…
- Ты уверен, что хочешь обсуждать это сейчас?
Ногой захлопнув дверь, Харли принялась на ходу сбрасывать верхнюю одежду, расстёгивать пуговицы на рубашке, стягивая юбку и оставаясь в одних чулках. Отвлечься, не думать, не сожалеть, не томиться. Потянув мужчину за собой на кухню, она, недолго думая, улеглась на стол, пошире расставляя колени, подстёгивая, вынуждая внять требовательной просьбе. И Джонсон внял. Но его нежность, осторожность, предсказуемость… претили, раздражали, отвращали, не пробуждая в плоти ничего, кроме рвотного рефлекса, неудержимого желания блевануть прямо на симпатичное лакированное дерево. Чтобы справиться с этим желанием, Харли закрывала глаза, заменяя реальность образами, в которых совсем другие руки блуждали по её обнажённому телу, сжимая запястья до синяков; другие губы танцевали на её губах, прокусывая до крови; в другие волосы зарывались её пальцы, запутываясь и утопая. Тем хуже было просыпаться из безумной мечты. Ухмылка Джокера мерещилась всюду, его тёмный взгляд будто выжидал, испытывал, жаждал увидеть, что она сделает дальше, прямо как в тот день, с лезвием у его щеки, и в затуманенном разуме Харли бешеной гиеной забилась одна маниакальная мысль – она не может разочаровать его дважды. Отыскав ладонью кухонной нож, доктор Квинзел подобрала его, покрепче обхватывая рукоять, занесла лезвием вниз и совершила роковой удар, который разделит её жизнь на «до» и «после». Джонсон что-то прохрипел, пока из его шеи хлестала кровь, и Харли по инерции ударила снова.
И снова.
И снова.
И снова.
Неужели всё это по-настоящему?
Скинув с себя обмякшее тело, она склонилась над ним, рассматривая. Слёз не было, сожалений тоже. Алое озеро стремительно поглощало паркет, пока новорождённая арлекина тихо сидела рядом, осознавая, что сделала. Вот и точка невозврата. И об этом столько разговоров?.. Смешок. Ещё один. Скромный хохот, постепенно перерастающий в заливистый смех, который Джокер непременно одобрил бы. Харли и хотела бы думать, что её превращение в бессердечного монстра – дело рук психопата, но правда в том, что единственный психопат, которого стоит благодарить – она сама. Всегда была такой, только отчего-то отказывалась признавать. Что ж, теперь она признала, послушала его совета, шагнула за границы и научилась смеяться.
Следующий день в Аркхэме должен был стать её последним рабочим днём, но что важнее – встреча с Джокером, волновавшая её всю ночь, пока смывала с себя кровь в квартире убитого, обещала быть удивительной. Придя пораньше и отвернув камеру в кабинете психотерапии, Харли принялась ждать, отвечая искренним удивлением на вопросы коллег, куда запропастился управляющий и почему он не отвечает на звонки.
- Правда? Это так не похоже на доктора Джонсона… - качала она головой, - Но дайте ему время, я слышала, он набрался смелости примириться с семьёй, наконец, представляете! Знаю, с его стороны довольно непрофессионально не предупредить нас об отсутствии, но один день Аркхэм как-нибудь переживёт, верно? А вот если он не даст знать о себе и завтра, стоит обратиться в полицию. – думая про себя, что завтра её уже здесь не будет.
Дождавшись привычного появления Джокера в сопровождении санитаров, Харли сдержанно поприветствовала его, но стоило двери за ними захлопнуться – подорвалась, чтобы поспешно закрыть кабинет на замок. Из кармана халата затем она выудила небольшие ключики от «клетки зверя» – тайком делая слепок оригинала на будущее, доктор Квинзел не могла и подумать, что это будущее в действительности наступит. А может быть, как раз наоборот - знала наверняка?.. Как бы то ни было, закончив с замками и аккуратно опустив массивный кусок металла на пол, она принялась за ремни смирительной рубашки - сердце пропустило удар вместе с последним сломанным ограждением. Станет ли зверь нападать на своего освободителя? Взволнованно сглотнув, Харли обошла Джокера кругом, снимая очки и стягивая резинку с волос. Как они могли запереть его? Как она могла раздумывать так долго, прежде чем использовать свои возможности и решиться исправить это недоразумение? Опустившись на колени к своему клоуну, арлекина прочертила носком одной лодочки дорожку по другую сторону его торса, устраиваясь поудобнее, и протянула ладони к его лицу, впервые дотрагиваясь до шрамов, а мгновение спустя – впиваясь в них губами. Это чувство не шло в сравнение ни с чем, оно убивало её, возвращая к жизни, делая настолько живой, что от этого становилось больно. Но иначе Харли больше не могла, не умела.
- Я убила человека, - прошептала она в его ухо, - доктора Джонсона. – оставляя очередной поцелуй на его шее, - И я думала о тебе, вонзая нож в его шею. - жадно возвращаясь к губам, - Прежняя Харлин сказала бы, что это ненормально, что я облажалась и должна немедленно сдаться властям, потому что перешла грань и нуждаюсь в лечении… но я скажу: к чёрту прежнюю Харлин. Теперь я только Харли. Твоя Харли Квинн, мистер Джей. Будь готов… этой ночью… я вытащу тебя отсюда.

Отредактировано Harley Quinn (2020-04-25 01:19:02)

+3

19

Они канули в ватную бездну тишины. Джокер неподвижно стоял на месте и слегка сжимал руки Харли, выжигая ее голубые глаза своим черным, как вороново крыло, взглядом. Он впервые подпустил ее так близко к себе, их взгляды разделяли какие-то жалкие десять сантиметров. Зеленые глаза клоуна медленно блуждали по озадаченному лицу блондинки, следили за мимикой, пытались отыскать малейший намек на мысли, которые наверняка сейчас рвали ее сознание на части. И даже теперь в глазах Квинн невозможно было распознать страх, несмотря на то, что ей грозила реальная опасность. Желания Джокера в любой момент могли измениться и тогда, с большой вероятностью, лезвие было бы уже на ее щеке и он бы явно не мешкал, проводя с хохотом алые линии по ее лицу. Интересно, понимала ли девушка это? Джокер вновь не мог прочитать ее, вновь Харли предстала перед ним в виде закрытой книги, содержание которой было по прежнему недоступно. Почему она не кричит? Почему она не пытается вырваться? Сейчас в руках Квинн была жизнь этого безумца, но она не действовала. Почему? Небольшое усилие, пара движений и Готэм больше никогда не увидел бы на своих улицах это чудовище... Куча вопросов вмиг осадили безумца, забирая возможность насладиться моментом.

Звуки на фоне медленно утихали, а время замедлялось, давая Джокеру возможность попытаться найти ответы на посыпавшиеся градом вопросы. Ритмичный шум в ушах вяло пульсирующей крови мешался с другим похожим звуков, который шел откуда то извне и казался эхом. Он слышал неровное дыхание Квинн, которая, как и клоун, застыла на месте. Она не проронила ни единого слова с тех пор, как мистер Джей схватил ее за руки и прижал к себе. Забавно, но в какой-то момент Джокер понял, что вот уже сам минуту не дышит. Глубоко вздохнув, он слегка приподнимает брови и даже чуть раскрывает рот, чтобы озвучить одну из своих мыслей, но затем вновь застывает. Клоун чувствует, как Харли самостоятельно сжимает нож, как внутри нее что-то меняется. Слегка улыбнувшись, Джокер медленно освобождает ее руки, а затем убирает свои за спину. Погрузившись в состояние гармонии, он закрывает глаза, чувствуя, как лезвие холодит не только его щеку, но и все тело. Всем своим видом клоун пытается показать, что полностью доверяет Квинн, передает контроль, вверяя в ее ладони свою душу.

Алый порез на щеке приятно пощипывал, приукрашивал момент, награждая Джокера своим присутствием. Внезапный звук удара о бетонный пол, отдаваясь эхом в голове, прервал немую мантру безумца. Занавес тишины начал постепенно спадать, пропуская крики душевнобольных в его голову. Раскрыв глаза, клоун видит, как Харли медленно тянется своими губами к его бледным рубцам. Слишком близко… Она слишком близко! Девушка была так близко, что Джокер ощущал ее дыхание на своей коже. Черное сердце забилось быстрее, разгоняя смольную кровь по жилам монстра. Как никогда прежде оно билось так часто, что казалось, вот-вот разорвет грудную клетку клоуна. В его голове словно рухнула какая-то плотина, впуская в разум мысли, которые хлынули бурным потоком, оттесняя все прочее на задний план и разрушая остатки здравомыслия. Порыв Квинн зародил в поврежденном разуме Джокера мысль, которой никогда прежде для него не существовало. Мысль, побуждающую эмоции прежде ему недоступные. Нужно было действовать, Джокер должен сбежать от ее алых губ, которые стремительно сближались с его щекой, оттолкнуть ее… убить, но он не мог пошевелиться. Он чувствовал, как прямо сейчас навеянные, еще не случившимся поцелуем, чувства сражаются в нем с его внутренним бесом. Бес не желал сдаваться, не хотел впадать в слабость, но эмоциональная вспышка была сильна и выжигала весь внутренний мир клоуна своим присутствием дотла. Его дьявол взывал к нему, кричал, извиваясь в агонии, молил, чтобы тот прекратил это. Убей… Убей. Убей! Убей ее! Зрачки Джокера расширились, заполнив глаза чернотой; в горле возник ощутимый ком; его пальцы рук и ног осыпало сильными покалываниями… Чудовище почувствовало что-то, что отдаленно напоминало страх. Бесовской голос в голове продолжал кричать, умолять, чтобы его хозяин, наконец, поднял с пола нож и закончил все это. Внезапно раздавшееся шипение и появившаяся дымка, стремительно перерастающая в газовую завесу, освободила клоуна, и теперь он вновь мог двигаться, освободившись от эмоций и мыслей, что секунду назад держали его в заточении. Джонсон что-то кричал в громкоговоритель, но Джокер не слышал, он пристально смотрел на Харли, не выказывая никаких эмоций. Девушка резко срывается с места и бежит в сторону выхода, теряясь в клубах слезоточивого газа. Провожая ее взглядом, клоун, громко хмыкнув, поднял с пола нож и метнул его ей вслед, надеясь, что лезвие достигнет цели и он больше никогда не испытает то, что чувствовал секунды назад. Вместо ожидаемого женского крика, раздался мужской грубый голос - нож угодил в руку одного из санитаров.

Персонал в масках стремительно заполнял собой кабинет. Джокер хохочет и по театральному хлопает в ладоши, а затем получает в грудь разряд тока, а затем еще, еще… и еще.  Санитары на совесть лупили его то током, то дубинками, полностью отрабатывая свое жалование. С каждым ударом клоун смеялся все громче и громче, и каждый удар приближал его к бездне, которая медленно тянула к нему свои обезображенные руки. Тьма. Тишина. Джокер больше не смеется. Его глаза закрылись.

Он очнулся в карцере. Широко распахнув глаза, клоун попытался резко вскочить на ноги, но не смог - ему не позволили кожаные ремни, которые намертво сковывали движения и не позволяли пошевелиться. Слегка приподняв голову, Джокер видит обилие кожаных ремней и цепей, что фиксировали его к кровати. На щеке, на месте пореза, чувствовался пластырь, противно стягивающий кожу. Опустив голову на подушку, мистер Джей замечает, что слева стоит капельница с парентеральным питанием, от которой к нему тянется силиконовая трубка. Присутствие капельницы означало, что ближайшие недели клоун проведет в лежачем положении, намертво прижатый без возможности свободно перемещаться хотя бы по своей “уютной” камере. Это не первый раз, когда подобным образом Аркхэм наказывает его за выходку. Фарс Джокера оказал на руководство лечебницы ожидаемый эффект, но это стоило того… Или же нет?

Какое-то время он таращился в облезлый потолок и размышлял, прокручивая в голове то, что случилось в кабинете психотерапии. Перед глазами клоуна до сих пор была Харли, тянувшая к нему губы. Она пыталась поцеловать Джокера. Поцеловать его? Он урод морально и физически, каким образом он мог привлечь ее настолько?  Что это было? На протяжении всех их бесед, Джокер добивался не этого. Может, это всего лишь безобидная шутка? Мысли о произошедшем терзали его еще какое-то время, но затем он медленно закрыл глаза и моментально провалился в сон.

Впервые за долгие годы Джокер видел явное сновидение. Ясное, но необычное даже для него. В его сне он стоит на крыше Башни Уэйна и взирает на Готэм, объятый пламенем. Перед его ногами лежит бездыханное тело Темного Рыцаря. Джокер хохочет во все горло. Клоун безусловно наслаждается моментом, но через мгновение его смех резко обрывается и сменяется громким плачем. Город обрушивается куда-то вниз, земля уходит из под ног. Он падает в какой-то лабиринт из зеркал. Кругом лишь тишина и тьма, однако он видит все четко и ясно, как днем. Поднявшись на ноги и пригладив назад свои зеленые локоны, клоун оглядывается по сторонам. В каждом зеркале было его отражение и каждое из них полностью повторяло его движения… кроме одного. Единственное зеркальное отражение стояло на месте и следило за ним с ухмылкой на лице.

- Маленький… мальчик. Обиженный… мальчик, затаивший злобу на людей… на весь мир. Ты прячешь свою обиду… под маской клоуна, но ты всего лишь грустный малыш.. Такой же гнилой червь, как и те… кого ты ненавидишь... - тонкий женский голос звучал глухо и трагически, проносясь эхом по лабиринту.

Расширив глаза, Джокер оглядывается по сторонам, пытаясь отыскать источник звук. Ему казалось, будто голос доносился отовсюду.
- Кто ты еще такая, а?! - воскликнул клоун, продолжая оглядываться по сторонам.

- Я… ? Неважно кто я, важно, кто ты…. Кто… ты? КТО ТЫ? КТО-О-О-О ТЫ-Ы-Ы-Ы?! - голос сорвался на крик и отражение Джокера, которое раньше стояло неподвижно, вдруг зашевелилось. Двойник вынул из кармана нож и, приставив лезвие к рубцу на левой щеке - именно к тому, к которому ранее губами тянулась Харли, - принялся вести его вдоль шрама, но лезвие не разрезало кожу, крови не было. Сощурившись, Джокер увидел, что шрам его отражения медленно заживает, начиная с места, откуда велось лезвие. Голос все это время продолжал скандировать вопрос о личности клоуна, медленно перерастая в дьявольский. Джокер стоял на месте, потеряв управление телом, наблюдая, как его репликант превращается в миловидного улыбчивого парня. Глаза клоуна резко накрыла алая пелена. Приложившись пальцами к щеке, он обнаружил кровь. В зеркале напротив отражения уже не было, теперь он видел только себя и алые слезы, стекающие с его глаз.

- Ответь мне, $#@%&... - глаза Джокера расширились от удивления и ужаса. Прозвучало имя. Его имя. Имя, которое он намерено позабыл, - ты слуга анархии и хаоса? Или же ты всего лишь запутавшийся идиот, который испугался? Почувствовал тот первобытный страх… из-за такой мелочи. Так кто же ты… мистер Джей? - прозвище, придуманное ему Харли, прозвучало словно из ее уст. Теперь он понял, кому принадлежит этот голос.

Воспрянув ото сна, он резко открыл глаза и сделал глубокий вдох. Клоун запомнил этот сон от начала и до конца, все до мельчайших деталей. Это сновидение было для него предупреждением, предначертанием того, что может случиться, если он ничего не предпримет и Квинн зайдет еще дальше.

- Хм-м-м-м-м… Харлин Квинзел должна… умереть. - тихо произнес клоун, облизнув свои высохшие губы.

Джокер пролежал в раздумьях еще какое-то время. Он смотрел в потолок и вспоминал лицо того паренька, которого он увидел в своем отражении во сне. Клоун лежал так до тех пор, пока первые лучи солнца не проникли в карцер через окно. Звук отворившейся двери заставил его отбросить все мысли. Перед клоуном стояли два санитара. У одного из них была перебинтована рука, видимо, именно его ранил Джокер, когда метнул нож, который предназначался Харли.

- Твою мать, Реджи, ты только посмотри на это - чудовище Готэма… жалкое зрелище. Ну что, преподадим ублюдку урок за твою руку? Кидаться ножами в людей нехорошо, клоун.

Реджи затяжно угукнул и с размаху нанес удар дубинкой по коленям Джокера, а затем подключился и его дружок, приставив шокер к груди клоуна.

- О-о-о-о… С вами очень весело… Жаль… ох… ах-ха-ха-ха… - очередной разряд тока заставил клоуна впасть в заливистый смех. - Когда я освобожусь от всего этого, я вдоволь повеселюсь с вашими… м-м-м-м… расчлененными телами. На славу повеселюсь, угу… Ах-ха-ха-ха-ха! - когда приступ смеха наконец отпустил его, Джокер бросил взгляд на Реджи и, опустив брови, дополнил. - Я отрежу твою тупую бошку и прокачу ее по коридором Аркхэма… Р-р-реджи...

- Освободишься? Ты? Хах, тебя ждет сюрприз, мразь, когда в следующий раз попрешься на прием к своей подружке. - договорив, мужчина демонстративно плюнул на пол. - Пошли отсюда, Майк..

Наконец, они удалились, громко хлопнув за собой дверью. Еще пару дней клоуна держали прикованным кровати, а затем, на удивление, освободили. Всю неделю его пичкали какими-то препаратами, регулярно ставя капельницы и приковывая к кровати на время процедуры. Любой в лечебнице знал, что ни один из психотропных препаратов не оказывает на Джокера никакого эффекта, но, несмотря на это, ежедневно санитары приходили в его обитель и переводили лекарства напрасно. Может быть старик Джонсон решил на всякий случай перестраховаться, мол, вдруг сработает. Глупо.

Когда пришло время для сеанса, Джокер сразу понял, о каком сюрпризе говорил Майк. Теперь обмундирование клоуна не ограничивалось одной лишь смирительной рубашкой, поверх на него нацепили какое-то подобие металлического жилета со свисающими толстыми цепями и замками. Вместо удобного кресла в кабинете психотерапии красовался округлый металлический стул, намертво вкрученный в пол. Натягивая цепи, его крепили к этому стулу так, что он не мог шевельнуться. Процедура занимала долгое время и каждый раз, пока санитары ютились вокруг Джокера, тщательно закрепляя каждую цепь, проверяя каждый замок, он пристально смотрел на Харли, не замечая ничего вокруг. Клоун сверлил ее взглядом и представлял, как его руки сжимают шею девушки, впиваясь пальцами в кожу. Не будь этой меры предосторожности, безумец при первой же возможности лишил бы Квинн жизни. Она была его слабостью, его ахиллесовой пятой, напоминанием того, что даже он, дьявол во плоти, может испытывать чувства, которые были ему противны, которые он всегда презирал. Напоминанием того, что какая-то девчушка может сбить “чудовище Готэма” с толку, попыткой поцеловать. Джокер всеми своими фибрами души желал избавиться от нее и забыть ту вспышку эмоций, что она вызвала, спрятать в дальний ящик этот клубок чувств. На всех последующих сеансах клоун не мог воплотить задуманное в реальность, поэтому продолжал играть роль, пряча свои страхи за образом, в котором он представал перед девушкой до того рокового момента. Джокер хороший актер, поэтому Харли охотно проглотила его маленькую ложь и ничего не заподозрила. Каждую их встречу она затрагивала его прошлое вопросами, аккуратно требовала новую историю, а Джокер ей не отказывал. Каждый раз Харли увлеченно слушала его, делая записи в блокнот, впитывала частицы его философии, которые иногда мелькали в его россказнях.  Ему приходилось терпеть ее присутствие раз в неделю и жить по правилам Аркхэма, потому что выбраться самостоятельно теперь он не мог. Ряд принятых решений Джонсона, вкупе с новым “костюмчиком” из металла, который еженедельно мертвым грузом висел на плечах клоуна, лишили его былых привилегий. Преданных людей в составе персонала Джокер тоже лишился. На его сигнал, в виде удара о дверь, никто не отзывался и позже стало понятно из-за чего - как-то раз он услышал по дороге в кабинет терапии разговор санитаров о волне увольнения. Харли сейчас была его единственным шансом выбраться из психушки. Джокер, как и задумал ранее, продолжал играть роль и незаметно закладывать в разум девушки мысль о том, что нуждается в ее помощи, что она должна освободить его… а после умереть от его рук. Конечно же был и другой путь. Джокер не был бы Джокером, если бы каждый раз он не держал запасную карту в рукаве. Если Квинн так и не решится, то ему придется ждать, пока кто-нибудь из людей на стороне, на чьи плечи легла обязанность следить за оставленной им империей, не завербует кого-нибудь из персонала, узнав о переполохе в Аркхэме. Этот вариант займет больше времени, т.к. люди Джокера имеют привычку забывать о нем, полностью отдаваясь борьбе с другими криминальными авторитетами. Да и этот вариант был куда скучнее, поэтому клоун продолжал развлекаться, играя, на первый взгляд, по правилам Харли, изредка незаметно внося свои корректировки. Пожалуй, впервые за вечность клоун не мог выбраться из Аркхэма по вине девушки. Забавно.

Всю ночь, как и три предыдущих, он пялился в потолок и думал, размышлял о том, куда его ведет игра с Харли. Последнюю неделю эта мысль не давала клоуну покоя. Порой у Джокера складывалось впечатление, что нет никакой игры и он просто наслаждается, проводя с ней время. Дверь карцера отворилась, скрябая по полу, оставляя царапины на бетонном полу, вдобавок к остальным. Время сеанса.

Закрепив Джокера цепями к стулу, санитары спешно удалились, а Харли, изрядно обрадовавшись чему-то, вскочила с места и направилась к двери. Он оглянулся назад, насколько мог повернуть голову, наблюдая за ее странным поведением. Клоун не смог разглядеть, что она там делает, но щелкнувший звук замка говорил о том, что она закрыла дверь. Затем Квинн кинулась к нему, принявшись отпирать все замки и откреплять цепи. Джокер впал в изумление. Его торжествующий смех пытался вырваться наружу и пронестись по кабинету ураганным вихрем, но мистер Джей сдерживал его, строил безэмоциональную мину, наблюдая за девушкой. Он трепещет от мысли, представляет как сжимает ее белоснежную шею. Почувствовав облегчение на плечах, а затем и свободу рук, Джокер едва шевельнулся, а затем замер. Опять она эта делает. Опустившись не его колени, Харли осыпает его прикосновениями, а затем и поцелуями, выбивая все мысли, все планы, что были в голове. Снова. Снова. Снова то чувство. Снова он чувствовал, как бес сражается с вихрем эмоций, который становился сильнее с каждым прикосновением ее губ. Джокер безэмоционально смотрит куда-то в пустоту, покорно принимая ее нежности. Поцелуи Харли словно обжигали, вызывали яркие вспышки света в его темном мире. Он опять не может пошевелиться. В перерывах между поцелуями, Квинн шептала. Его Харли? Случилось ровно то, что клоун боялся больше всего - она подошла вплотную, ослабляя его разум, развивая мысли, уничтожая его образ. В голосе девушки он уловил нотки сумасшествия, а тот огонек безумия вспыхнул огромным пламенем. Настолько огромным, что обжигал самого Джокера.

- Как… мотылек на пламя… м-м-м-м? - наконец, медленно произнес Джокер, смотря вперед. Харли могла решить, что под мотыльком он имеет ввиду ее, но он имел в виду себя. Медленно переведя взгляд на девушку, клоун поднимает ее, крепко держа на руках. Посадив ее на стол перед собой, он вынул язык, собравшись, как всегда, облизнуть свои губы, но остановился, отведя взгляд в сторону и хмыкнув.

- Крылья мотылька близки к тому, чтобы сгореть… хм-м-м… Но он не хочет… э-э… теря-я-я-ять свои крылья. - тихо произнес клоун, уложив руку на шею Харли.

Вот оно! Она была в его руках. Осталось только заключить ее шею в объятие огрубевших ладоней и сдавить их, наблюдая, как она бьется в конвульсиях… Но Джокер не смог. Он желал этого, ждал этот момент все это время, он был готов к этому, когда обдумывал все, сидя в карцере, но он не смог. Руки не слушались его. Тогда клоун медленно проводит ладонью по ее шее и аккуратно дотрагивается большим пальцем ее лица. Он мягко гладит ее по щеке и подается вперед, тянется к ее губам своими вытянутыми бледными губами, но затем, почти коснувшись их, улыбается и целует Харли в лоб.

- Итак! - Джокер быстро убрал руку, отдернув ее, словно Харли обжигала. - Бедный старик Джонсон. Хм… это большая потеря для всех нас! Признаюсь, мы… психи… мы все любили его, как отца. Я слышал… у него была дочурка… Ну да ладно! - потянувшись и взлохматив волосы, клоун поворачивается к девушке спиной. - Ты не представляешь… э-э-э-э…. моя Харли, как неудобно носить это дерьмо на плечах… - пробурчал он, пнув металлический корсет. Повернувшись к Квинн, он смотрит в ее глаза пару секунд, а затем, пару раз хлопнув в ладоши, неспешно направляется к креслу врача.

- Знаешь… м-м-м… Знаешь, Ха-а-а-арли, ты заставляешь мое сердце улыбаться, да… - он уселся в кресло, а затем провел указательными пальцами по своим рубцам на щеках, рисуя улыбку. - Нет, правду говорю тебе. О-о-о-о эти твои… нашептывания о убийстве доктора… доктора Джонсона и о моем освобождении… Ты заставляешь меня радоваться. - он проигнорировал эпизод с поцелуями, будто его и не было. - А я знал, что под этой кожей кто-то сидит, угу, и я не ошибся! - он произнес это с улыбкой на лице, тыкая в сторону Харли пальцем.

Едва лизнув свои губы, Джокер, закинув ноги на стол, принялся осыпать Харли вопросами.

- Ну же, конфетка, не томи! Ты выпустишь меня? Меня? У тебя и план уже верно есть, м? Хотя… Хотя, знаешь, этот вопрос не важнее тех, что крутятся в моей башке вот уже 5 минут. Лучше… А лучше расскажи ка мне про Джонсона, да. Каково тебе было лишать жизни этого трухлявого старика? - Джокер отводит  глаза в сторону и на секунду раскрывает рот, будто вспоминает имя. - Трухлявого Джонсона. Бедного старого Джонсона. Сегодня наш последний сеанс, ведь меня выпускают, м-м-м, да? Мой последний день в Аркхэме… поверить не могу… - и последний день жизни Харли Квинн, по его плану.

Джокер с большим усилием смотрел в глаза Харли, пытаясь не утонуть в ее двух голубых озерках, которые каждую секунду пытались поглотить его. Клоун держался изо всех сил, показывая, что ничего не произошло, что ее нежности никак его не тронули, что он не чувствует себя слабым. Как только он выберется из лечебницы, блондина распрощается с жизнью. Он так решил. Джокер не смог придушить ее сейчас, успокаивая себя тем, что это было бы неразумно, ведь она еще нужна ему в качестве заложника и он хотел выслушать, что она скажет. Харли была нужна ему, чтобы выйти отсюда, а он был нужен Харли и клоун не понимал почему. Это что, любовь вышедшая за грани разумного? Как это возможно? Джокер урод морально и физически. Как он мог привлечь ее, заставить ее осыпать его поцелуями? Он не хотел влюбить в себя девушку или помешать ее на себе, он хотел всего лишь подтолкнуть ее к безумию… Это и было ее безумием? Ее бесом? Он? Джокер знал, что внутри нее что-то сидело, спало. Какое-то существо, которое нуждалось в толчке клоуна, чтобы пробудиться, но когда это существо проснулось… Джокер впервые испытал что-то похожее на страх.  Что если он так и не сможет избавиться от нее? Не сможет убить ее? Клоун привязался к ней, привык, что Харли рядом, пусть и раз в неделю, но все же кроме этой девушки все это время в его жизни никого не было.

+2

20

Nothing's gonna save me
The evil that I see has taken over me
No ones gonna save me
The damage has been done I'm righting all the wrongs
I'm relentless like you made me

Как мотылёк. Лучше и не скажешь. Харли улыбнулась, обнимая его за шею, опуская глаза и доверительно касаясь его лба своим. Она чувствовала себя обновлённой, переродившейся, охваченной огнём, который безрезультатно пыталась затушить каждый день жизни под личиной добропорядочного доктора психиатрии, серьёзного, квалифицированного специалиста, профессионала своего дела. Сейчас она впервые видела ясно: пелена поддельного, приторного здравомыслия спала с её глаз, сейчас она понимала, что в действительности стремилась вовсе не изучать так называемых «больных», а быть вместе с ними, по другую сторону стола в психотерапевтическом кабинете, ощущать, как по венам на замену крови циркулирует истинная свобода, наполняя лёгкие кислородом, вызывающим опьянение, неподвластное ни одному алкогольному напитку, ни одному наркотику земного мира. Или нечто другое заставляло её чувствовать себя так? Всемогуще, непобедимо, окрылённо?..
Завороженно слушая песнь крысолова, легковерная жертва ощутила его пальцы на своей шее, увидела нерешительность на подрагивающих ресницах, будто бы хватка задумывалась иной, гораздо твёрже, чтобы лишить её способности дышать… но она не боялась его, больше нет. Теперь Харли боялась только себя – того, что позволит ему сделать, даже не думая противиться, защищаться. Камеры не помогут, не запечатлеют, за массивной железной дверью не будет слышно сдавленных криков, но самое худшее – она не станет кричать. Если сейчас его ладонь превратится в кулак, она лишь взглянет с нежностью, принимая любой уготованный ей исход. И плевать на то, что Харли совсем не хотела умирать; напротив, она собиралась как следует повеселиться в своём новом – лучшем – облике, стать арлекиной рядом со своим клоуном на пороге жизни, до неузнаваемости отличной от прежнего существования блеклой бесцельной тенью, напиться сумасшествием сполна, бесконечно, неудержимо, маниакально смеясь над теми, кто всё ещё испытывает страх перед «преступлением черты», кто живёт вслепую, рождаясь, незаметно растрачивая время, умирая и растворяясь в пустоте, не оставляя следом хотя бы забавной истории. Если сейчас его пальцы сомкнутся, Харли сама превратится в историю – красивую, незабываемую, трагичную. Так может, в этом и суть?...
…очевидно, ещё не время. Под прикосновением его огрубевшей ладони, арлекина закрыла глаза, медленно подаваясь навстречу. Тяжёлое дыхание вздымало грудь, а сердце отстукивало барабанный бой, проносящийся по каждой молекуле, составляющей её тело, охватывая податливую плоть ураганным нашествием, путало сознание, оставляя лишь голые инстинкты, незапятнанные разумными выводами желания, сопротивление которым требовало силы воли, окончательно её покинувшей.
Ещё один поцелуй… Пожалуйста, не отдаляйся. Не уходи, не выстраивай очередную стену – я только что сломала все ради тебя. Я сломала себя, неужели ты не видишь?..
Она ждала чего угодно. Но вот его губы опустились на её лоб в странном, почти отеческом поцелуе, и Харли нахмурилась, понимая вдруг, что сделала. Сейчас… Джокер боялся её.
Потеряно наблюдая за тем, как он подрывается с места и начинает болтать наперебой – насмехаться над Джонсоном, деланно жаловаться на меры предосторожности, введённые покойным главврачом, торжествовать в своей правоте, наслаждаясь лицезрением шедевра искажённого восприятия скульптура, которым выступил в её трансформации – Харли не шевелилась и не отводила застывшего взгляда. Первый удар ножом стал её билетом в мир без правил и надоедливых моральных устоев, но его поцелуй сотворил нечто большее – намертво привязал к проводнику в этом кровавом и беспринципном мире. Что бы он ни говорил впредь, что бы ни делал, она знала, что не уйдёт. Потому что нужна ему, хоть он этого и не признает. И он, вопреки всем законам самой безумной логики… он нужен ей. Необходим до боли, до судороги, до немоты.
Ты всё ещё помнишь, как делать свою работу, Харли, ну же! Проанализируй себя, отыщи ошибку, пойми, как побороть наваждение! Хочешь пополнить ряды разыскиваемых преступников, слетевших с катушек – пожалуйста, развлекайся, живи моментом! Но зачем, скажи, зачем тебе он?.. Ты никогда не верила в любовь, к чему начинать сейчас?
Любовь?.. Какая нелепость! Харли отчётливо знала о существовании безграничного множества оттенков межличностной зависимости, которые слабые люди одаривают возвышенным именем, лишь бы не видеть реальность, лишь бы продолжать жить в уютном коконе, сплетённом из собственной лжи. Харли верила в похоть, в привычку, в выгоду, в конце концов! Но принять мысль о том, что человек способен на бескорыстное самопожертвование, чистую, незатейливую преданность другому, что она, всегда изворотливая, никогда искренняя, способна на такое… было невозможно. Как и проигнорировать заразу, магнитом притягивающую её всё ближе к источнику зла, потому что не хладнокровное убийство положило начало её настоящей болезни, а его шрамированная улыбка.
Чуть сощурившись и склонив набок голову, Харли нарочито подъехала по столу до противоположного края, чтобы вновь оказаться лицом к лицу с Джокером, словно без слов пытаясь сказать, что не даст ему сбежать. Столько часов было потрачено в прозябании по разные стороны баррикад причин и смыслов, столько материальных и невидимых, искусственно насаждённых барьеров разделяло их каждую проклятую неделю, а теперь, когда все они пали, он делает вид, что не замечает её мотивов?
- Да, у меня есть план... – улыбнулась Харли таинственно, - Ночью, когда большая часть персонала отправится до домам, я планирую открыть камеры через пульт управления и погрузить Аркхэм в хаос, о которым ты так много рассказывал. – поведала она почти в повседневной манере, будто говорила о чём-то незначительном, не стоящем обсуждения, - Наверное, для этого придётся выбить мозги охранника, но мне не впервой! – озорно подморгнув, она вгляделась в эмоции на лице клоуна и вздохнула, поджимая губы. Пододвинувшись ещё ближе, буквально заставив Джокера убрать ноги на пол, Харли наклонилась немного вперёд, упираясь ладонями в поверхность стола и самодовольно ухмыляясь.
- Каково мне было лишать жизни Джонсона? – переспросила она, сверкая глазами, переполненными одержимостью, - Что скажешь, если я начну с самого начала? – получив в ответ короткий кивок, она горделиво, на манер маленькой девочки, довольной своим первым бессмысленным художеством – буйством красок на белоснежной матовой глади альбомного листа – вздёрнула подбородок. – Отлично! Вчера я надралась, по-крупному. И знаешь, почему? Потому что поняла, что ты был прав.
Какие картины клоун успел нарисовать в своём разуме, услышав её признание несколько минут назад? Испуганную, растерянную, виноватую бедняжку, пускающую слёзы об утраченной невинности, сожалеющую о совершённом, объятую ужасом перед грядущим? Поэтому, может быть, он и сторонился её, потому что не верил, что она такая же – гнилая насквозь, решительно готовая стать всем, чего он от неё потребует? Не верил, что она по-настоящему понимает, о чём говорит, на что подписывается? Не принимал её всерьёз! Но Харли давно не была ребёнком, не носила розовых очков и не строила воздушных замков, она смотрела на мир без прикрас: на его омерзительные грязные улицы и скрюченных зловонных уродов, обитающих в многоэтажных помойках; на бессмысленную жестокость чудовищ в человеческой коже, пожирающих больных и слабых; на себя и на него. Смотрела и улыбалась. Смеялась даже, желая одного – чтобы он услышал её смех. Поверил. Принял.
- Я устала жить в полсилы, устала осторожничать, притворяться день за днём, год за годом строить из себя нормальную, довольную, счастливую куклу, ту, кого все они жаждут видеть… как тут не сойти с ума, а? – приподняв бровь, Харли усмехнулась, зная, что он обязательно поймёт, - Подъезжая на такси к дому Джонсона я думала, что всего-навсего хочу забыться, заглушить назойливый голос – твой голос – кричащий внутри круглыми сутками, разрывающий перепонки, убеждающий отказаться от прежнего образа жизни… но ради чего? Иди сюда, - скомкав ворот его больничной рубашки, Харли притянула Джокера к себе, вновь соприкасаясь с его губами, потому что теперь этого никогда не будет достаточно.
Ей нравилось проводить языком по шероховатости его рубцов и её больше не интересовало, откуда они появились. Величайшая загадка – прошлое клоуна-принца преступного мира Готэма – загадка, над которой отчаянно бились все, от детективов и лечащих врачей до всякого любопытного горожанина, больше не представляла для Харли интереса. Куда сильнее её волновало будущее Джокера. Их будущее.
- Ради этого. – чуть приподняв уголки губ, арлекина откинулась назад, - Я думала, что использую старика, как и обычно, а затем просто вернусь домой и продолжу игнорировать твой голос, но он не утихал, становился всё громче и громче, а тебя не было рядом. Знаешь, как это невыносимо?.. – взглянув исподлобья, немного обиженно, Харли сглотнула ком, вставший поперёк горла, опустила глаза и потянулась непослушными пальцами к пуговицам своей блузки, - Я даже не чувствовала его нелепого крошечного отростка между ног, я презирала его, хотела раздавить, как насекомое, - она выплевывала слова с отвращением, не демонстрируя и капли раскаяния, - И я подняла кухонный нож, - Харли взяла руку Джокера и поместила ладонью прямо напротив своего сердца, что колотилось под обнажённой кожей, точно отстукивая ритм неминуемой гибели, - И я ударила. - Тук. - Ещё. - Тук. - Ещё. - Тук. - И ещё раз. Пока он не захлебнулся кровью. Так, каково мне было лишать его жизни? Мне было всё равно. Ни вины, ни страха, ничего. Я хохотала у его трупа и жалела только об одном… о том, что ты этого не увидел.
Сдерживаться было непросто, но Харли не знала, как далеко ей позволено зайти, чтобы не разрушить момент, не вызвать его недовольства. Она открыто давала понять, что им ничего не мешает. Большой Брат в кои-то веки не следит пристально через глазки камер - хотя Джокера никогда не волновала публика - никто не явится на помощь, если он решит, что хочет положить конец осмелевшей блондинке больше, чем выбраться из Аркхэма будущей ночью… или, если решит, что сейчас они хотят одного и того же. Харли чувствовала, как бесконечно долго тянутся секунды, стекая вниз вязкой смолой. Впервые за долгое время она совершенно не контролировала ситуацию, не имела припрятанного в рукаве туза и слишком хорошо понимала, что не в её власти управлять порывами неуправляемой тлетворной стихии. Она и сама была стихией, сносящей с ног таких наивных идиотов, как Уильям Джонсон и подобные ему, но перед Джокером Харли была безоружна, бессильна, проста. И упивалась этим.
- Мистер Джей?..

Отредактировано Harley Quinn (2020-02-03 01:11:52)

+1

21

Невыносимо. Эти чувства невыносимы. Их невозможно подавить, невозможно спрятать. Каждую секунду они дьявольским наваждением окутывали разум Джокера все сильнее и сильнее. В этот момент клоун ощущал что-то странное под своим сердцем, что-то необычное, новое, что охватывало с головы до пят, стягивая все мышцы непослушного тела... От этих эмоций невозможно было убежать; они затягивали его в круговорот чувств, а именно: злость, боль, гнев, страх и остальные, которые безумец испытывал впервые, которые были незнакомы. Страх и неподвластная тревога, они овладевали его телом, забирали контроль, медленно, но верно, сковывая движения и мысли. Джокер пытался сбежать от Харли, заняв ее кресло, сделать небольшую передышку и вновь разметать мысли по своей поврежденной голове, которые, словно по велению, каждый раз выстраивались от взгляда блондинки в ряд и формировали собой обрыв. Обрыв в пропасть, в которую клоун бесконечно падал от ее прикосновения губ минутами ранее. Только своим присутствием Квинн вызывала у Джокера ком, вставший поперек горла, словно страх из души, слезно умоляющий выпустить его наружу. Страх. У Джокера. Одно из тех базовых эмоций, которое он ранее никогда не ощущал. Безумец боялся не Харли, а результат ее нежных обжигающих поцелуев, ее пристального взгляда… ее присутствия в его жизни. Странные сны и дурные мысли о привязанности не сулили ничего хорошего, выступая в виде таинственных предначертаний. Джокер всегда считал, что любые человеческие чувства чужды ему, ведь он не был человеком. Он воспринимал себя как образ, идею, покрытую туманным прошлым, но теперь клоун настолько был человечен, насколько не мог себе позволить. И он ничего не мог с этим поделать. Если Джокеру что-то не нравится, он рушит это, если же ему кто-то не нравится или мешает, этот кто-то умирает. Харли мешала, но, черт возьми, в этот раз клоун не мог убить. Каждый раз, когда он решался, тело не слушалось, предательски застывая на месте и заставляя глаза наблюдать, как она неспешно наступает. И тогда безумец впадал в прострацию, чувствуя себя жертвой, чувствуя, как все его нутро сжимается от неумолимого взгляда Квинн.

Мысли Джокера всегда были хаотичными и беспорядочными, но теперь он чувствовал концентрацию в своем разуме из-за этих мерзких чувств к Харли, которые отвлекали, убирая все на задний план. Из-за нее Готэм на долгое время лишился хаоса, из-за нее Темный Рыцарь месяцами не видел розыгрышей клоуна, из-за нее Джокер уже никогда не станет прежним. Контроль собственной реальности всегда давался клоуну с трудом, а с появлением в его жизни этой девушки все гораздо усложнилось. Это раздражало. Едва Харли ступила на выжженную землю его мира, клоун почувствовал явные перемены в себе. Вспомнил те чувства, которые ненавидит. Джокер чувствовал, как сгорает в ее любви до пепла, оставляя свою дьявольскую оболочку без контроля. В глазах медленно угасал огонь, оставляя после себя пепел. Он ощущал, как что-то медленно умирает внутри, что-то очень важное. Внутренний голос исчез из головы, его бес замолчал. Мысли, бушевавшие десяток минут назад, о смерти девушки, тоже исчезли.

Когда Харли вновь оказалась перед ним, Джокер машинально вжался в кресло, бегая глазами по ее лицу и приподнимая брови каждый раз, когда его взгляд касался ее алых немного смазанных губ. Он видел, что Харлин Квинзел больше не существует, она легла костьми, освобождая Харли Квинн из клетки, которая томилась там, за металлическими прутьями, все это время и тихими смешками взывала к Джокеру. Амбициозный специалист, строивший из себя хладнокровного профессионала, окончательно канул в лету. Личность, заинтересовавшая его, исчезла и больше никогда не вернется. Ее глаза были слегка безумным, а голос игрив, который завораживал и слегка пугал. Она двигалась немного неестественно и театрально. Она тоже привлекала его, подманивала всем своим видом. Харли была его собственной болезнью, вирусом, который жег изнутри, как раскаленный металл. Джокер еще не подозревал, что Харли въелась в каждую клеточку его тела, проникла и вцепилась мертвой хваткой, и не собиралась отпускать ни за что. Один вирус заболел другим. Забавно.

У Харли и правда был план. Ее идея не выглядела пустышкой, придуманной на скорую руку, чтобы впечатлить Джокера, а именно такую он и ожидал услышать. Освободить всех психов, выпустить мозги охраны наружу… Это было отчасти в духе клоуна. Он терпеливо слушал ее, редко хлопая ресницами и слегка прикусывая нижнюю губу. Лицо Джокера было для нее чистым листом, за которым не утихая бушевала палитра красок. Еще один шаг с ее стороны и маска, которую он с трудом продолжал удерживать на себе, даст трещину, выпустив наружу все припрятанные эмоции. Клоун не был к этому готов и мысленно умолял Харли, чтобы она не шевелилась, не приближалась к нему. Хаос. Описанный ею сценарий не был хаосом в глазах Джокера. Аркхэм сам по себе был зловещим местом, где правила имели вес лишь иллюзорно и соблюдались только малым количеством людей, входящих в персонал. Здесь была лишь видимость контроля, за которой скрывался беспорядок. Если за пределами лечебницы клоун не сможет поднять руку, чтобы нанести удар, Харли своими глазами увидит настоящий хаос. Хаос, который накроет всех, включая его самого, и поможет забыться, стирая в порошок воспоминания о ней и этих пугающих моментах. Хаос… Джокер отвел глаза в сторону, вспоминая ее другой, вспоминая ту шалостливую игру, что он задумал в первый день их встречи. Как трепетал, вкладывая в разум Харлин семена хаоса, наслаждаясь процессом, постепенно ломая ее стены здравомыслия. Теперь ему было невыносимо больно, больно от того, что она с ним сделала.

Он продолжал слушать, прикусывая зубами нижнюю губу еще сильнее. Боль немного помогала забыться. Девушка гордо рассказывала о том, как оборвала жизнь старика. В ее голосе Джокер слышал себя, слышал свои убеждения, свои мысли. О, Харли… Ты усвоила все мои уроки… Ему нравилось, что она говорила, он получал удовольствие, впитывая каждое ее слово, он даже перестал сжимать зубами губу и слегка заулыбался. Но через мгновение Квинн снова решила испытать его, притянув за ворот к себе, в объятия своих губ. Она целует его, прикрыв глаза. Она явно наслаждается поцелуем, а Джокер снова почувствовал скованность. Его глаза расширились, а зрачки сузились так, словно их и нет. Мистер Джей не двигается, чувствуя себя игрушечной куклой в нежных руках девушки. Чувствуя, как пол уходит из под ног, кидая его куда-то вниз, в невесомость, Джокер поддался порыву. Он закрыл глаза, наслаждаясь ее губами.

Нож. Гибельный удар. Бездыханное тело старика. Рассказ Харли звучал как песня, лаская уши клоуна. Но на секунду мистер Джей задумался. Звучит слишком хорошо. Может быть это психологический прием? Если это так, то он работает на все сто процентов, позволяя Квинн делать с клоуном то, что другим не удавалось. Когда то Джокер стоял непреодолимой стеной перед такими, как она, а теперь он был сломлен и сожжен, и не понимал ее мотивов. Несмотря на ее многократные упоминания о том, что это голос клоуна в голове помог ей перейти черту, несмотря на все признаки ее помешательства, Джокер не мог понять, как такое могло произойти. Он не мог поверить до конца, что это реальность. Нет, это все наяву, это не часть процедуры… это не шутка.

Когда его ладонь оказалась на груди Харли, Джокер почувствовал сердцебиение. Он чувствовал, как билось ее сердце. В момент горделивых слов девушки, описывающих ее работу ножом, оно билось в такт каждому слову. На пару секунд клоуну показалось, что он не просто чувствует биение сердца, а слышит. Ему даже показалось, что их сердца бьются синхронно. “Мистер Джей?” Призыв Харли заставил Джокера очнуться и вернуться в реальность. Девушка смотрела ему прямо в глаза, заставляя поцеловать себя и клоун готов был это сделать. Он хочет наградить ее поцелуем, но понимает, что после путь назад будет закрыт и те пророческие видения во сне станут явью. Проведя языком по своим губами, Джокер глубоко вздохнул и закусил губу. Так сильно, что брызнула кровь и алые струйки устремились по коже вниз. Он медленно отдернул руку от “сердца” девушки и подался немного вперед, осматривая ее. Затяжно хмыкнув, клоун срывается с кресла и валит Харли на стол. Крепко сжав ее запястье, мистер Джей закидывает руку над ее головой.

- Ты поняла мои… хм… слова… слишком буквально, - Джокер говорил безэмоционально, нависая над ней, - моя Харли Квинн. Теперь правил нет. - он сжал ее запястье сильнее. - Будь осторожнее в своих мотивах. Но… - мистер Джей медленно тянется к ее губам тяжело дыша, а затем, почти коснувшись их, резко смещается к уху, - Но даже здесь, в… м-м-м… средоточии хаоса, нужно заслужить свое местечко. Выпустить монстра? - он перешел на шепот, - Хорошо. Убить человека? Прекра-а-а-асно. - отпустив ее руку, клоун упирается ладонью одной руки в стол, а указательным пальцем другой ведет линию вниз, касаясь ее и начиная от губ Квинн. - Знаешь… Амадей Аркхэм всегда говорил, что иногда приходится разрушать, чтобы отстроить заново. Психиатрия так и работает…. И-и-и-и… как я разрушил тебя, так ты разрушишь Аркхэм… - быстро облизнув свои губы и ведя палец по ее животу, он хихикнул. - Ты сожжешь Аркхэм! Разрушишь его до основания… о-о-о-ах-ха-ха-ха!

Вновь склонившись над Харли, Джокер нежно приложил ладонь к ее щеке и, смотря внимательно в глаза, словно гипнотизируя, торжественно продолжил.

- Хаос. Иногда лишь безумие делает нас тем, что мы есть. Ты сожжешь лечебницу… - он взорвался смехом, зажмурив глаза словно от боли. - О-о-о-о… только представь, как пламя пожирает эту дыру, проглатывая каждого психа, каждого санитара… всех! Крики безумцев, объятых пламенем, бегающих по коридорам, словно маленькие огоньки. О, и, возможно, он! Летящий на крыльях ночи по твою душу. Это… о-о-о-о, это будет весело!

Джокер снова откинулся в кресло и, закинув ногу на ногу, сверкнул глазами. Струйки крови стекали с его губ, капая на воротник рубашки и окрашивая его в алый.

- Но прежде, чем… Прежде, чем ты воплотишь мою шутку в реальность, ты объяснишь мне… моя Харли Квинн… почему же я… - он снова провел пару раз языком по своим губам, окрашивая их в алых, - Почему же мне нужно ждать ночи, если я могу прямо сейчас выйти отсюда с тобой, ммм? Мне очень интересно послушать.

В арсенале Амадея была еще одна фраза. Однажды он сказал, что трудно думать, когда голова полна дождя. Голова Джокера сейчас была полна града.

+1

22

Тук. Тук. Тук.
Вняв её немой просьбе, Джокер перехватил инициативу, заставив Харли тихо рассмеяться, заурчать на манер довольной кошки. Прикрыв глаза, она переносится в прошлую ночь, вспоминая в деталях мгновения до неизбежного: мерзкие руки старика, гуляющие по её коже, почти невесомо касаясь плоти, скованно, боязливо, лишь бы не сделать больно; его податливость, мягкость, заботу, от которой мутило в желудке; собственное желание волшебным образом очутиться на другом конце города, отринутом острове сумасшествия, променять комфортабельность симпатичной изолированной квартирки на облезлые стены кабинета старой лечебницы под надзором ничего не подозревающей охраны. Её желание исполнилось! Возвращаясь в реальность теперь, уже не доктор Квинзел улыбалась, зачарованно глядя на чудовище, склонившееся над ней, дикого зверя, что мог разорвать в любую минуту, но оттого не становился менее величественным в глазах смотрящего, менее… прекрасным. Совсем наоборот.
Запястье ныло от боли - Харли этим наслаждалась. Никогда ещё она не позволяла кому-то чувствовать себя хозяином ситуации, ранить её, томить, устанавливать правила - за подобную вольность она бы убила. Но сейчас она понимала, что никто из них всего-навсего не был достоин. Простые, глупые, скучные одноклеточные годились лишь для того, чтобы использовать их без жалости и сожалений, брать необходимое и выкидывать на свалку, забывая об их существовании в следующий же миг. Джокер… был единственным, кто взволновал её по-настоящему, до встречи с кем она отсчитывала часы, чьё лицо преследовало её во снах, а голос казался безумной мелодией священного откровения. Отбрасывая взгляды Харли на феномен «любви» как таковой, разрушая её представления закоренелого скептика с множеством научных аргументов в противовес сентиментальной мишуре, она могла бы сказать, прислушавшись к пожару внутри, что Джокер стал её первой любовью. А первая любовь, как известно, въедается намертво, деформируя похуже любых промышленных химикатов.
Так это и произошло - Харли выбрала его, сделала маяком в своём новом, незнакомом прежде мире. Она отчаянно хотела казаться нужной, насытилась по горло ролью безликой тени в чужих историях, устала быть аморфной, мимикрирующей массой человека, лишённого самого главного – цели. Дипломы, докторские, научно-популярные книжки – всё это приносило короткое удовлетворение перед очередным падением в пустующую бездну бессмысленности, сделало её зависимой от постоянного адреналинового поиска, который, наконец, подошёл к концу. Утомительная глава завершилась, началась кульминация – та, которую ждёт каждый любопытный читатель, а получая – теряет способность дышать, утопая в море вожделенных слов.
Раскрывая губы навстречу Джокеру, арлекина знала, что нашла свою долгожданную цель, ясно видела, как вся её жизнь вела к этому удивительному моменту, выстраивая ступеньки в небо, год за годом, шаг за шагом, поцелуй за поцелуем. Она чувствовала себя счастливой, наполненной слепящим светом, отныне желая улыбаться до последнего вздоха, желая сделать всё, о чём её клоун только попросит, желая угодить ему, порадовать, доказать свою преданность, заслужить доверие. И вознаграждение.
Держа ладонь у его груди, комкая больничное облачение худощавыми пальцами, Харли изнывала, алчно бегая взглядом по его лицу, безмолвно обещая не только сжечь Аркхэм, но и сгореть самой, если он этого захочет, умирая понемногу секунда за секундой, пока он медлил, оставаясь в стороне. Она жаждала близости, кожа к коже, кровь к крови, безумие к безумию. Жаждала раствориться в насильственном блаженстве, запустить руки под ткань его рубашки, притянуть к себе и захлебнуться в боли, которая, исходя от него, казалась величайшим даром. Вздрагивая под прикосновением Джокера, Харли не могла пошевелиться; своей рукой он будто бы завязывал её внутренности в диковинный узел, изводил, проверял на прочность, и проверку эту она вот-вот грозилась провалить.
Что угодно ради тебя… Я стану послушной, вот увидишь! Ни за что тебя не разочарую! Сделай меня своей вещью, надень ошейник со своим именем, отымей мой мозг и тело – я нуждаюсь в этом, пожалуйста, прошу… Ты не разрушил меня, ты меня освободил, взамен - я вечно буду твоей. Не убегу, не солгу, не предам, не передумаю. Я искала тебя всю свою грёбаную жизнь, и я позволю тебе всё, только… не отпускай меня.
Но он отпустил, и Харли поняла, что это – первый из многих предстоящих им эпизодов, когда Джокер закроет глаза на её желания и отгородится массивной стеной напускного безразличия, преследуя одному ему известные мотивы. Он вспомнил о Бэтмене, заговорил так, словно ждал его всё это время, вот только одна крохотная, но очень важная деталь от клоуна ускользнула: вовсе не Бэтмен заботил Харли, не идиота в нелепом костюме летучей мыши она намеревалась впечатлить, не ради него старалась! Вечеринка обещала быть шумной – да, Харли собиралась получить удовольствие от воплощения своей задумки в жизнь – безусловно, появление местного героя, заклятого противника Джокера, придало бы представлению особого шарма – наверное… но не сегодня, не здесь, не так. Больше всего она мечтала сделать грядущую ночь особенной, их личной, продемонстрировать, насколько самоотверженна в намерении быть рядом с ним. В этот раз – её время сиять, танцуя в свете софитов, её время заявить о себе.
Лишь она должна занимать внимание Джокера, лишь она и будет.
Поджав губы, Харли приподнялась на локтях и вновь уселась на столе напротив своего же кресла. Вопрос Джокера заставил её нахмуриться в непонимании, ведь только что он ликовал её плану, а теперь подвергал сомнениям?..
- Я… - немного растерянно начала арлекина, поправляя взлохмаченные волосы, - Я подумала, что тебе это не покажется весёлым. – пожала она плечами, - Я хочу, чтобы ты был доволен, мне плевать на всех остальных, кто заперт тут - я делаю это ради тебя, ради твоей… улыбки. – Харли крепко сжала его ладони, слегка приподнимая уголки губ и неотрывно глядя в глаза, - Ты хочешь уйти сейчас? Давай уйдём сейчас! Только скажи, направь меня, и я подыграю. – вздохнув, она чуть склонила голову набок, пытаясь разглядеть его эмоции, а затем – уронила лоб на его плечо, забирая руки и самозабвенно его обнимая, оказываясь ближе, на его коленях, ещё один раз. Никакие вербальные средства коммуникации не помогли бы выразить того, что пробуждало в ней его присутствие, поэтому какое-то время арлекина просто молчала, согревая холодного клоуна своим теплом, отдавая себя без остатка в распоряжение его непредсказуемой натуры.
- Ты слишком долго был один, верно?.. – прошептала она вдруг, сильнее сжимая объятия, точно сейчас эта связь поддерживала в ней жизнь и отпустить его означало бы погибнуть в тот же миг, лишиться последней соломинки, поддерживающей её на плаву в самом центре бушующего океана голодного хаоса. «Это ты слишком долго была одна» - язвительно подсказывал внутренний голос. «Нет», - отвечала ему Харли смело, - «Мы оба».
- Знаешь, я никогда не хотела тебя лечить. Я… лишь хотела понять, как выглядит мир твоими глазами. А разобравшись в этом, я больше не хочу покидать его, покидать… тебя.
Сейчас она давала ему возможность скрыть лицо, перестать беспокоиться ненадолго о поддержании устрашающего образа клоуна-принца кошмаров Готэма, давала время осознать в полной мере, о чём говорит, рассмотреть в подробностях перспективы, ожидающие их впереди с этого знаменательного дня. Харли не обманывалась сказочными иллюзиями; она знала, что, ступив на путь Джокера, про обратную дорогу можно забыть; знала, что должна будет без колебаний стрелять в женщин и детей, ведь жизнь – любая жизнь – всего лишь шутка; знала, что никогда не сможет рассчитывать на его взаимность, потому что некоторые шрамы не затягиваются. Есть раны, что продолжают кровоточить до самой смерти, разнося заразу вокруг. Случаются события, изменяющие до неузнаваемости. И если смириться с неотвратимостью поворота, в который завернула её жизнь, было совсем не сложно (всё равно там, на брошенной стороне солнца, её никто не ждал), сбежать от чувства вины здоровой психики в мир разноцветных фейерверков безумия – проще простого, то мысль о том, что всему её свету не пробиться за нерушимую стену страха, которой Джокер себя окружил, причиняла почти физическую боль. Впрочем, нельзя осуждать женщину за попытку, ведь так?.. Харли всегда хотела того, чего не могла получить без существенных потерь: другой профессии назло матери, степени, сеансов с клоуном, и вот теперь – клоуна во плоти. Она принимала вызов – не исправить его, нет, не переделать – показать, что даже в той чёрной дыре, куда он себя загнал, необязательно оставаться одному.
- Я вспомнила одну историю, - Харли усмехнулась, сворачиваясь на коленях у Джокера, как это сделал бы малый ребёнок, - О принцессе, принце и волке. – она едва слышно хихикнула, мельком глянув на него снизу вверх, - Давным-давно в одном зачарованном королевстве жила-была принцесса, запертая в башне… одна из тысячи банальных сказок с выдуманной моралью, скажешь ты? Но принцесса была необычная! Каждый год благородные рыцари пытались вызволить её из заточения – каждый год их находили жестоко убитыми у подножья высокой тюрьмы. И никто не понимал, почему. – Харли талантливо отыгрывала голосом каждую деталь, щедро напускала тумана загадочности в повествование, изображая театральное изумление, прикладывая ладонь к губам и раскрывая пошире глаза, - Молва о страшном-престрашном монстре, конечно, ходила, но ни одна живая душа не встречала его воочию, а убийства всё продолжались. Тогда один из героев решил заключить сделку с ужасным волком, изувеченным такими же бравыми героями когда-то давно, волком, что отличался своей неукротимостью, чтобы отправиться за принцессой вместе. Но когда они достигли башни, угадай, что они обнаружили внутри? – выдержав необходимую для пущей интриги паузу, Харли торжественно изрекла, - Принцессу, от скуки выдавливающую глазные яблоки у трупа одного из рыцарей. Да, всё верно. Принцесса сама была монстром, которого заперли во имя безопасности прочих волшебных созданий. Она могла выбраться много раз, но заточение было единственным, что она знала. Завидев героя, принцесса тут же запустила в него нож, а волк разорвал на части. – подняв голову, Харли уселась так, чтобы видеть лицо Джокера, и протянула к нему ладони, изучающе проводя подушечками пальцев по каждой неровности, каждому крохотному рубцу, гораздо дольше, чем в первый раз, будто бы это было её особым способом поклонения ему, -  Затем, ступая по кровавому месиву, принцесса приблизилась к волку и увидела его шрамы, окрашенные в алый цвет стекающей из пасти крови. Она… - Харли бесстрашно взглянула прямо в его неестественно тёмные глаза, - разглядела сходство. И она влюбилась.
Признавая свою болезнь вслух, Харли отпускала последние рычаги управления собственной жизнью и безвозвратно капитулировала в закулисье.
- Я знаю, что ты такое. – произнесла она в завершение, надеясь, что звучит достаточно твёрдо, - Но я не лучше. Мы оба – чудовища, а чудовища должны держаться вместе. – опустив глаза, арлекина заметно погрустнела, - Пообещай мне только одну вещь. Когда мы выйдем из этой башни – ты не бросишь меня.
Он солжёт. Конечно же, он солжёт. Но Харли должна была это услышать, даже если будет знать, что его обещание не стоит и цента.

+1

23

Харли была права. Уйти сейчас, не оставив после себя тянущийся шлейф хаоса и разрушений, было не в его стиле. Уйти и оставить обывателей психушки без извращенной шутки, пусть и созданной руками Квинн, было не в правилах безумного монстра. Заданный им вопрос прозвучал с целью понять мысли блондинки, ее мотивы, занять на какое-то время, позволив Джокеру перевести дух и подготовиться к новому наступлению. К новой лавине чувств, которая несомненно вернется и накроет его мир снова, сметая собой последние оплоты сопротивления. Предвкушение нездорового веселья и бесстрашие давно покинули клоуна, уступив место страху. Джокер всегда был нерушимым образом бесстрашия и непоколебимости, несмотря на то, кто бы перед ним ни был. Каждое живое существо в Готэме знало, что даже перед наступлением мстительного воплощения справедливости - Темного Рыцаря - рука безумца, держащая детонатор, не дрогнет. Напротив, под маниакальный хохот, разведя руки в стороны, он охотно прыгнет в желанные объятия ночи, примет удар с наслаждением и улыбкой на лице. Главным оружием Бэтмена всегда был страх и прежде оно было бесполезным против Джокера, ведь страх всегда обходил его стороной. Кто бы мог подумать, что чудовище Готэма обретет эту эмоцию благодаря действиям какой-то, на первый взгляд, безобидной блондинки.

Его собственное “Я” потихоньку захватывало холодный образ и сжимало, сдавливало, награждая клоунскую “маску” трещинами, через которые охотно пробивалось тепло и свет. Мерзопакостные эмоции, охватившие разум Джокера, были симптомами смертельной болезни. Любви. Харли была новым шрамом на его лице. Единственным шрамом, который безумец не желал, который он ни за что не нанес бы себе сам. Каждое прикосновение девушки оставляло на теле ожог, который спустя секунды покрывался волдырями и пускал темные корни под кожу, намертво стягивая мышцы каждый раз, когда клоун тянулся к ней с намерением оборвать жизнь, причинить боль. Мистер Джей был бы доволен, если бы блондинка в ту же секунду испарилась, оставив его в желанном одиночестве и освободив от мучений. Крепкий хват Харли заставил Джокера перевести взгляд на нее, отвлекаясь от пустоты, в которую он смотрел все это время. Ее вопросы клоун оставил без ответа, купаясь в ее голубых глазах. В глазах девушки мистер Джей видел мольбы, они просили эмоциональную поддержку, умоляли охватить их хозяйку в объятия нежности, подпитать эмоциями. Одна из его личностей противилась самой мысли об этом и Джокер не мог дать ей того, что она хочет, так как его собственный эмоциональный мир был пустым, если не считать страха, что ползал внутри. Женские ладони заботливо согревали, заставляя сердце биться так, что оно стучалось об легкие и обильно обливалось кровью. Следом за прикосновениями, по его телу посыпались мурашки, заставляя тело дрожать. Казалось, что сейчас Харли достигла пика и теперь ее могла остановить лишь мысль о том, что она блуждает руками по твари, которая в любой момент может перекусить ее пополам, но Квинн пошла дальше, перебравшись клоуну на колени.

На шее Джокера пульсировала вена. Харли льнет к нему, жмется, заставляя его сердце бесконечно падать вниз и биться сильнее, заглушая мысли. Во рту ужасно сухо, не сглотнуть, не протолкнуть тот ком, что намертво засел в горле. Страх медленно перерастал в ужас, окутывая прожженное черное сердце липкой паутиной. Он хотел скинуть ее с колен, освободиться и уйти, убежать без оглядки, но все тело было стянуто объятиями, а ноги будто вросли в пол. Прославленный безумный взгляд больше не одаривал лицо клоуна своим присутствием. Взгляд снова метил в пустоту, исходя из глаз с максимально суженными зрачками. Джокер повиновался мгновению, повиновался Харли. Молча сидел и слушал ответы на вопросы, которые не задавал. “Ты слишком долго был один, верно?” Верно. И ему нравилось быть одиночкой, нравилось это состояние уединения. Существование в одиночестве позволяло избавить себя от внешних воздействий, которые непрерывно отвлекают от насущных дел. Клоун был свободным, он не чувствовал страх. Он не жалел ни о чем. Теперь же Джокер ощущал себя упавшим воробьем, который, спрыгнув с ветки дерева, не долетел до шпиля забора и со свистом рухнул вниз. Аура Харли проникала в его тело, подавляла собой все, рвала изнутри, вкладывая в голову пугающие мысли, терзания, забирая смех… Джокер понимал, что умирает рядом с ней. Она без опаски ступила на границы его пепельной земли и шагнула дальше, оставляя вместо следов за собой маленькие цветочные клумбы, развивавшие своими яркими цветами черноту. Он слушает. Чувствует, что она до сих пор жива, несмотря на его желание. Джокера бесит это. Это ненормально даже для него и это было по-настоящему. Как болезнь - эффект есть и кажется, что он не временный, что симптомы въелись намертво, прожигая собой разум, обрывая нити… лишая контроля. Слушая россказни Харли о желании понять мир клоуна, он снова закусывает окровавленную нижнюю губу. Сильнее. До жуткой боли. Боль помогала, проводила собой черту, медленно загоняя мерзкие эмоции в рамки.

Башня. Принцесса. Волк. Герой. Будь это его историей, волк ни за что не оставил бы принцессу в живых. Как не крути, после смерти героя, он взялся бы зубами за ее тело, награждая множеством укусов, с наслаждением наблюдая, как кровь вместе с жизнью покидает тело. Как жаль, что перо было не в руках клоуна. Харли давно незаметно прописывала сюжет к каждому сеансу, к каждой их встрече, заставляя Джокера играть по задуманным ею строкам. Это уже была ее игра, не его. Он так думал. Слушая слова Квинн, мистер Джей временами становился обычным человеком, теряя ту ауру безумия, что всегда, сколько он себя помнил, шла следом. Улыбка, что всегда блуждала по его лицу, словно трассирующая пуля, давно пропала, делая шрамы явственней. Черные, с оттенком зеленого, глаза стали еще темнее, стали пустыми и безжизненными, теряя ярость и страстное желания разрушать. Теряя хаос в первозданном виде.

“И она влюбилась…”  В этом мире можно искать все, что угодно, кроме смерти и любви. Ни первое, ни второе Джокер не искал. Смерть он не боялся, а любовь ранее не чувствовал и не понимал. Но вот время пришло и любовь сама нашла его. Кто-бы мог подумать, что где-то в мире есть существо, которое способно полюбить чудовище, деформированное шрамами, в котором было переломано все, в котором все было не по-людски. Полюбить такую бесчувственную тварь, как Джокер.

Шрамы наливались фантомной болью от прикосновений Харли, словно лезвие снова рассекало щеки Джокера под безумный хохот. Он помнил ту боль, когда вечная улыбка въедалась в его кожу. Любовь Квинн с каждым касанием въедалась все глубже и глубже. Глубже безумия. То, как она рассказывала свою “сказочную” историю, было удивительно. Глаза девушки были необычно голубыми и честными, а из уст шла чудовищная "песня”, ласкающая слух. Джокер смотрел на ее лицо, мысленно проникая сквозь невинный фасад. Он сжимал свою губу так сильно, что казалось будто вот-вот его зубы сомкнуться, откусив кусок плоти.

“Я знаю, что ты такое… Ты не бросишь меня…” Освободив нижнюю губу от прикуса, Джокер заулыбался, растягивая свои шрамы, свои потрескавшиеся губы в чудовищную ухмылку.

- Так-так-так... - цокает он языком. - Волк. Принцесса. И… герой. - Джокер медленно проводит ладонью по волосам Харли. - Но где же волшебный шкаф? Или кукольный домик, который тихо стоит в углу и наблюдает, сверкая безумными глазками, хм-м-м?

Его рука плавно ложится на подбородок девушки. Теперь клоун может позволить себе касаться ее без отголосков чувств, благодаря ноющей боли от прокушенной губы, которая позволяла мыслить более “ясно”.

- Одиночество. Совокупность двух феноменов. М-м-м… изоляции и, хех, уединения. Готов поспорить, что подавленность и недовольство собой давно преследуют тебя и ты все это время была лишь несчастной тенью, заключенной в евклидову тюрьму здравого рассудка… - его слегка безумный взгляд рыскает по лицу Харли, изредка соприкасаясь с ее голубыми глазами. - И она влюбилась… - цитировал он Квинн, хрипло произнеся фразу, - Знаешь, почему она влюбилась, хм? Потому что ей нужно хоть какое-то оправдание, чтобы жить в этом мирке. Ей нужен ее собственный поря-я-ядок, да. Иллюзия того, что она кому-то нужна со своим, хм, багажом скелетов. - Джокер издевательски и горько ухмыльнулся, приподнимая голову девушки, держа ее за подбородок. Его тирада не была обращена к ней напрямую, скорее она касалась ситуации в целом. Боль постепенно утихала. Ладонь клоуна сомкнулась на запястье Харли.

- Говоришь, ты чудовище, хм-м? Я чудовище? А что, если я - не чудовище и не безумец, м? - он смотрел на нее исподлобья, улыбался, надменно и кровожадно, сдавливая запястье сильнее. Джокер чувствует, что ясность мыслей вернулась, что боль воздвигала новые стены, ограждая эмоции в заточение где-то там, глубоко внутри. Боль, которую он приносил Харли, а не себе. И чем сильнее он сдавливал руку, тем легче становилось.

- Что, если весь мой мир обман и я просто оправдываю себя? Ты оставишь меня? Уйдешь отсюда и больше никогда не вернешься, м? - он холодно и хлестко засмеялся, немного хрипло, но очень громко - почти по-человечески. - Знаешь, как я вижу ситуацию со стороны? - клоун приподнял брови и махнул несколько раз головой, словно отвечал на вопрос, который не был озвучен. - Принцесса пытается… Нет-нет-нет-нет-нет! Ты пытаешься спасти чудовище, излечить безумца от недуга. И если ты возьмешь меня, хех, за руку и погрузишься до макушки в мой мир, вместе со мной, огорчишься ли ты, узнав, что я не болен, хм? Что, если неизлечимый случай Джокера окажется всего лишь… шуткой?! - Джокер провел языком по своим обсохшим губам. - Говоришь, мой голос засел у тебя в голове, да? Возможно, мы все, - он отвел взгляд в сторону, а затем, сверкнув глазами, снова посмотрел на Харли и, подавшись немного вперед, слегка улыбнулся и перешел на хриплый шепот, - внутри твоей головы… Ты видишь нас во сне, в отражении зеркала, стоя перед ним.

Отпустив руку, Джокер встал на ноги, заставив Харли слезть с его колен. Взлохматив волосы и глубоко вздохнув, он усаживает девушку в кресло, а сам неспешно садится напротив, на стол, свесив ноги.

- И если твой мистер Джей ошибается, хм… Если я ошибаюсь, я дам обещание, что ты больше никогда не вспомнишь, что такое одиночество! Я лишу тебя этого чувства… - он подался немного вперед. - Ты больше не будешь чувствовать одиночество. Я обещаю тебе, хм… конфетка. - он нежно схватил ее за подбородок и осторожно подтянул к себе. - Обрати наследие Амадэя Аркхэма в пепел и выпусти шалопая! - он поцеловал ее.

Отредактировано Joker (2020-02-16 20:05:13)

+1

24

Сказки отражают картину психического восприятия человека лучше любой автобиографии. Скажите психотерапевту, какая сказка ваша любимая, и он тут же поведает всё о вас: ваши надежды и мечты, ваши планы на жизнь, любимый сладкий сироп. Харли всегда думала, что из неё получись бы отличная Алиса в Стране Психической Нестабильности - любопытная не в меру девица, что так и норовит сунуть нос в кроличью нору, космическую чёрную дыру или полость в чьей-то грудине. Но сейчас она хотела быть принцессой. Принцессой всех чудовищ, если угодно.
Окровавленный оскал Джокера размывал границы реальности в её глазах, образ дикого волка из воображённой на ходу истории сливался воедино с хищным выражением клоуна – иначе и быть не могло – кровь в помутившемся рассудке Харли сейчас была всюду: не только на его прокусанных губах и шрамах, но и на её руках, въевшись намертво после первого убийства, на стенах кабинета, на полу, на столе, даже на потолке! Запах металла окрашивал воздух алым, оседая на рецепторах солёно-сладкой вуалью, подстёгивал, будоражил, сбивая дыхание, заставлял фантазировать о продолжении сказки, где любовь принцессы возьмёт верх над неумолимой натурой зверя и зверь не станет разрывать на части очередной сосуд из плоти и крови, где он подастся вперёд, уложит подбородок на её плечо, признавая своей, частью стаи из двоих обезображенных существ, самых одиноких в мире, и позволит себя погладить.
Он был так красив! Он был идеален. Сейчас из воспоминаний Харли стремительно исчезали её прежние мотивы, понятная и закономерная цель изучить, докопаться до сути, до ядра целого мира по имени «Джокер», таяла, разливаясь водами топи, категоричная убеждённость сохранять дистанцию, не вестись на его провокации, пусть и не по стандартной процедуре, но делать свою работу, не более. Сейчас Харли казалось, что в ту же секунду, когда их взгляды впервые столкнулись, для неё всё было решено окончательно и бесповоротно. Единожды прикоснувшись, она не могла оторваться от него, не понимала, как сдерживалась всё это время, зато отлично видела последствия этой токсичной сдержанности – стоило взять в руки оружие и сломать пожизненные оковы рациональности, долгая осень в её собственном мире тут же сменилась долгожданной весной. Никакой головной боли, бессонницы и желания беспробудно пить, чтобы падать в объятия незнакомцев было чуть менее омерзительно, никакого самокопания, саморазрушения в тюрьме разума, начисто лишённого веселья. Теперь веселье стало её вторым именем, а улыбка застыла на лице без помощи ножа.
Героя поблизости не наблюдалось, два чудовища поглощены друг другом – что может быть лучше? Упоминание Джокером незаметного созерцателя, о котором часто забывают персонажи истории к своему будущему несчастью, натолкнуло Харли на мысль проверить камеру. Обратив короткий взгляд в угол под потолком, она лишний раз убедилась, что глаза ищейки отвёрнуты от сцены преступления. А без контроля управляющего, судя по всему, человеку в комнате с экранами совершенно плевать на безопасность симпатичного доктора, брошенного наедине с одним из опаснейших экспонатов живого музея сумасшествия. Или дело в убойной дозе снотворного, которую она подлила в заботливо поднесённый мистеру Эткинсу кофе ранним утром? Так ли это важно? Главное ведь результат - никто не придёт говорить с ними по громкой связи прямо сейчас, не станет прерывать сеанс из-за технических неполадок, не сорвёт её планы, снова. Мешающие звенья выведены из игры, выброшены из уравнения, заколоты и споены ради того, чтобы Харли, наконец, могла быть рядом с Джокером.
Он её анализировал, читал как раскрытый учебник по психологии личности, делая размашистые заметки на полях, рисуя свои отличительные знаки, лихорадочно зачёркивая определения отклонений от нормы и заменяя их вереницей фирменного «ха-ха-ха», исписывая цветные стержни до дна, превращая серьёзную книгу в карманный сборник смешных рассказов, чтобы носить у сердца. Не из-за большой теплоты, вовсе нет – затем, чтобы во время очередной перестрелки в этот импровизированный щит первой угодила пуля.
Джокер был прав во всём, до ноющей, тянущей, режущей боли, до несправедливости прав в оценке её нового настроения. Чувствовать себя нужным – разве не этого хочет каждый человек?.. Разве не это заставляет озлобиться каждого злодея – одиночество, отвержение, отвращение мира, который должен был быть другим – комфортной средой для роста и развития поощряемых обществом качеств, формирующих образ добра? Но о каком добре может идти речь в поддельном мире из пустых обещаний, мёртвых эмоций и живого обмана? Настоящие дети этого мира – такие, как Харли с Джокером – ужасают его, вынуждают слепых кукол бежать в панике как можно дальше, отлавливать и запирать собственные изъяны в клетках не из страха, но из чувства вины, надеясь на отрицание как на последний способ справиться с порождённым ими же хаосом. Спрятаться от него. Прикрыть глаза и представить, что зла не существует. Только вот зло не поджидает снаружи, оно дремлет внутри каждого и не покинет, пока по венам вместе с кровью ещё циркулирует кислород. Харли устала прятаться, она готова была встать против смехотворного в своей серьёзности мира, если больше не будет стоять одна. И неважно, что Джокер говорил – она помнила его невозможный поцелуй в лоб и знала, что нужна ему не меньше, чем он нужен ей. Со скелетами, буквально и фигурально, со шрамами, на коже и на сердце, со жгучей злобой, вывернутой наизнанку любовью и кислотным смехом, звучащем в темноте обесточенных аллей этого мрачного города.
Нет, мы чудовища. Все мы. Что хорошего во мне, убившей человека? Что хорошего в тебе, убившего сотни? Или в Бэтмене, что не убивает, зато легко калечит на всю оставшуюся жизнь?.. Что хорошего в докторе Джонсоне, трахающем меня вместо объяснения с дочерью? Или в маленьком соседском ребёнке с леденцом во рту и слезами на глазах, ребёнке, чьи родители громко ссорятся за дверью спальни, создавая, сами того не ведая, нового серийного маньяка, который через пару десятков лет отнимет не жизнь и не две?.. Невинных нет, все гнилы, разбиты, искалечены. Но даже обратившись самым страшным монстром, отрастив кожистые крылья, копыта и рога, все они нуждаются в ком-то, кто останется рядом, несмотря ни на что. Я просто хочу быть для тебя этим кем-то… причини боль, но позволь мне это. Пожалуйста?..
Боль в запястье в какой-то момент стала настолько сильной, что Харли перестала её чувствовать. Она представила, будто бы состоит из плотного стекла, пуленепробиваемого почти - стекла, которое ни за что не сломать под давлением сжатых пальцев. Заставила себя думать, что он не сможет по-настоящему ей навредить, лишь понарошку, совсем не страшно, не больно, не серьёзно, пустяки! Харли хотела быть лучше, сильнее, преданнее всех, кто создал Джокера неосторожными словами, глубокими порезами и непростительным безразличием; кто ушёл, испугался, отгородился от кривого отражения, не понимая, что оно правдивое. Просто весь мир тоже кривой.
Уйти и никогда не вернуться? Звучит хуже самого страшного кошмара. Нет-нет-нет-нет-нет. Нет! Он что, совсем её не слушал?.. Сейчас Харли думала, что, если когда-нибудь уйдёт, то уйдёт только в землю. Иначе ей придётся жить с постоянным нашёптыванием паразита о том, что она не справилась, проиграла, ударила в грязь лицом и безнадёжно испортила макияж. Какая жизнь ожидает её без него? Догнивание в камере напротив, когда в квартире главврача обнаружат исколотое тело? Вечная реабилитация ради возврата в систему, восстановления оков, которые она только что сбросила с таким небывалым облегчением? Харли не хотела назад, она упрямо противилась словам Джокера, желая кричать о том, что этого никогда не будет, гибельно биться о стенки его недоверия пойманной бабочкой, пока не сломаются крылья. Но, припечатанную его ледяным взглядом, её хватало лишь на то, чтобы хмуро качать головой, выражая своё резкое несогласие сказанному.
- Нельзя спасти того, кому не нужно спасение, а безумие – не больше, чем вопрос перспективы. Ты показал мне это. Не говори со мной, будто думаешь, что я всё ещё по другую сторону этого стола. Я здесь. С тобой.
Возможно, сейчас именно он пытался её спасти – предоставить последний шанс задуматься и развернуться, снова быть «нормальной», пустой и безжизненной или полной раскаяния за содеянное. Но этим он только ранил её. – И если ты – сон, то я не хочу просыпаться.
Харли ждала другого, но он снова бежал, отдалялся, разрывал объятие, оставляя её мёрзнуть в холоде кабинета. Это убивало, распыляло её на мелкие огоньки затухающего света, вкладывая в глаза необъяснимую печаль вместо озорного предвкушения, вынуждая вдруг почувствовать себя до абсурдного крошечной, ненужной и незначительной. Оставалось только покорно опустить взгляд и обнять себя руками, ожидая приговора. Как волка из сказки, Харли боялась спугнуть Джокера, но всё время встречи, похоже, занималась именно этим. Для него это было слишком? Она… была слишком?
Будучи уверенной в том, что ей придётся выслушивать продолжение пропитанной издевательской горечью речи, глотая сомнения Джокера в искренности её намерений, Харли мысленно напряглась  и сжалась, словно перед надвигающимся ударом, опустошённо глядя куда-то в пол, как вдруг услышала нечто неожиданное, ошеломлённо поднимая глаза. Он пообещал! Солгал или нет, какая, к чёрту, разница? Слова, которые она жаждала услышать больше всего на свете, тут же приникли под кожу, пробрались змеёй сквозь рёбра и навсегда свили гнездо вокруг правого предсердия. В этот миг что-то невесомо изменилось, температура в помещении поднялась на один градус и лёд между ними треснул - теперь уже Харли закусила губу, силясь поверить в реальность происходящего, пока его вечная улыбка медленно приближалась, обезоруживая и обездвиживая. Он делал первый шаг навстречу, шаг, которого она опасалась не дождаться. Он принимал её. И этим, в своём хитроумном плане или не догадываясь даже, он делал её счастливой.
Обратить наследие мертвеца в пепел? Я сделаю куда больше - помогу тебе обратить в пепел весь Готэм, если захочешь.
Как только его губы соприкоснулись с её, из груди Харли вырвался тихий стон наслаждения, а тело, повинуясь глубинным инстинктам, потянулось вперёд, к нему; руки арлекины, дрожа и запутываясь от волнения, обвили шею клоуна в то время, как его руки притянули её за талию, до безумия вынуждая задуматься: не сон ли это в самом деле?.. Холода больше не существовало – не ощущалось, по крайней мере. Только жар, мешающий твёрдо стоять на ногах и ясно мыслить, а ещё страх, неукротимый страх перед тем, что он решит остановиться. Как тогда ей собраться обратно в единый паззл по разрозненным, развеянным в вихре фрагментам? И это – без алкоголя, без стимулирующих средств – одних губ Джокера было достаточно сполна, чтобы лишить Харли остаточного рассудка и заставить содрогаться под грубыми прикосновениями ладоней, как вчерашнюю школьницу в ночь после выпускного бала. Что это? Почему он так опьяняюще действует на неё? Почему ненадолго прервать поцелуй в предсмертной попытке догнать дыхание равнозначно отключению от аппаратов жизнеобеспечения? Харли не испытывала ничего подобного уже много лет. Возможно, не испытывала никогда. И как только он мог подумать, что она способна уйти, выбросить его из головы, вот так, просто, отрешиться от своенравного и непредсказуемо пугающего, но всё-таки её персонального бога?.. Методично оставляя дорожки алой помады на шее Джокера, прикусывая зубами бледную кожу и тут же проводя языком по следам, Харли поспешно выпуталась из халата, потянулась к замку на своей юбке, одним движением расстегнула его и ногой отбросила раздражающий предмет одежды в сторону. Любая одежда сейчас невероятно раздражала. Ладони Джокера легли на её запястья, сдавливая почти до хруста костей – он явно ненавидел её запястья или попросту не хотел давать слишком много свободы. Сощурившись, Харли улыбнулась.
- На нашем втором сеансе, ты сказал, что прокусил бы мою шею, не будь на тебе смирительной рубашки. Хочешь попробовать?..

Отредактировано Harley Quinn (2020-02-18 03:01:42)

+1

25

Говорят, всего лишь один процент людей может быть склонен к психопатии. Всего лишь малая горсть, которая ведет ожесточенную борьбу с выражением эмоций, всеми возможными способами порицая в себе сочувствие, грусть, страх и особенно любовь. Любовь не может действовать, как внутренняя спасительная сила, возвышающая индивидуальность, без разумного сознания. В Джокере не было ничего разумного, а потому он считал любовь болезнью, проказой, которая способна упразднить его мир, сделать слабым и похожим на других. Любовь - это всего лишь программная установка, которая закладывается в подсознании человека с самого рождения, с самого детства. Какое-то время она мирно спит и ждет час пробуждения, ждет того, кто придет и заставит ее проснуться. Подсознание клоуна всегда, насколько он себя помнил, было черным и шатким, там нет места каким-то установкам. И если раньше там что-то и было, то сейчас это что-то давно мертво, превращено в пепелище, окутанное тьмой и воронами, что хрипло кричат и кружат в небе. Все разрушено, убито. Стараниями самого безумца или кого-то другого - он не помнил и ему было все равно.

Более года назад в Аркхэме у Джокера состоялась довольно занятная беседа с его лечащим врачом на тему “Способен ли психопат любить”. Ее звали Розалин. Смуглолицая черноволосая женщина лет тридцати на протяжении трех сеансов пыталась с пеной у рта доказать клоуну, что даже такие люди, как он, могут любить. Что единственное отличие между ним и психически уравновешенным человеком заключается в том, что выражение его чувств и общение в любовных отношениях будет выглядеть иначе, будет совершенно иным. Как и все до нее, в глазах Джокера она была очередным крошечным звеном глобальной системы, соблюдающим изготовленные обществом правила. Звеном с разбитым сердцем и краской стыда. Розалин с уверенностью заявляла, что клоун чувствует себя одиноким, что это и есть корень всех его безумств, его извращенного юмора и тяги к разрушению. На полном серьезе говорила, что где-то глубоко внутри Джокер желает любить и быть кем-то любимым. Ее заявления одновременно веселили и вызывали приступы гнева. Три сеанса клоун терпеливо выслушивал бредни специалиста о том, что он не способен открыться, что в его случае здоровые отношения невозможны из-за отсутствия эмоциональной привязанности и это она намерена исправить, тем самым излечить его, очистить тот обширный список психологических заболеваний, что гордо красовался в колонке диагнозов в медицинской карте. В разум мистера Джея въелся воспоминанием эпизод, как Розалин медленно ходит по кабинету психотерапии из стороны в сторону и важно, сотрясая воздух, рассказывает, что в тяжелом случае клоуна необходим человек, который мыслит как он, у которого такое же отношение к миру. Джокер молча следил за ее движениями, слушал, вертел головой как на шарнирах и думал, что она не менее сумасшедшая, чем он сам. И ее смелые заявления не находили в нем никакого отклика, пролетая мимо ушей и вызывая лишь ухмылку на лице, и наигранный интерес. В тот момент это все казалось смешным бредом сумасшедшей женщины, которая каким-то чудом действовала в стенах лечебницы во врачебном халате, а не в смирительной рубашке. Но теперь он понимал всю иронию. Харли пыталась донести до Джокера то же самое, но лишь отчасти. Она желала, чтобы клоун открылся ей, понял ее… Она желала стать тем необходимым для него человеком, но не для того, чтобы излечить, а для того, чтобы заразиться. Если слушать невнимательно, отвлекаясь на внутренние эмоциональный бури, можно решить, что устами Харли говорила Розалин. Джокер слушал невнимательно, поэтому в его голове и возникла мысль, что Квинн хочет излечить его. По предположению Розалин, именно любовь должна удалить тот злосчастный корень, глубоко сидящий внутри и поддерживающий образ “Джокера”. И в отличие от слов шатенки, слова блондинки заставляли что-то шевелиться внутри, позволяли услышать, как сердце гоняет по венам жизнь. Задуматься о чем-то, о чем раньше не думал и не хотел, взглянуть на проказу с другой стороны. Неужели безумная Розалин была права, м?

Харли интересовала Джокера не своей красотой, идеальной кожей или фигурой, сложившейся благодаря гимнастическому прошлому… Его привлекали ее мысли, высказывания, понимание философии мира клоуна и неизвестные чувства, которые сбивали с ног каждый раз, когда она была рядом. Неизвестное пугает обычного человека, но безумца привлекает. И конечно же он желал видеть руины вместо лечебницы и обрести свободу. Наблюдать вместо этих облезлых стен улицы Готэма и его защитника, облаченного в черное. Мистер Джей наградил Харли поцелуем без задней мысли, исключительно для мотивации не отступать от задуманного. Он пытался дать ей в награду хотя бы частичку того, что Квинн наверняка желала. Поверив в свою непоколебимость, Джокер поцеловал ее. Их губы слились по его желанию и в награду клоун получил внезапный эмоциональный взрыв. Яркая вспышка вмиг осветила темный мир безумца, захватывая собой всего его, до самого основания. Заставляя наслаждаться поцелуем, наслаждаться теплыми прикосновениями рук Харли, что крепко обвивали его шею, заставляя Джокера обхватить девушку за талию и притянуть к себе, прижать, и не отпускать. Наслаждаться чем-то ранее неведомым. Идиот! Это было глупо, очень глупо… м-мистер Джей… Вторая половина его собственного “Я” взяла верх, запирая “Джокера” в клетке и заставляя наблюдать за тем, как клоунская маска покрывается новыми трещинами. Клоун не отдавал отчет в своих действиях - руки самовольно обвили талию Харли и притянули к его телу. Стены кабинета, окружавшие этих двоих, рухнули куда-то вниз, забирая за собой весь остальной мир. Ничто более не имело значение, кроме этой девушки.

С места каждого прикосновения Харли на шее раскатывалась волна, а следом, по бледной коже, будто проходился приятный холодок от мысли о близости. Лицо Джокера, как и прежде, обманчиво не выказывало никаких эмоций, но внутри он рвался на лоскуты, по всему телу разливалось тепло, заключая в сладкий плен. В голове сражались две мысли: одна заставляла оттолкнуть девушку, а другая - прижаться к ней еще сильнее, продолжать чувствовать ее рядом, всегда, всегда, всегда, всегда и быть лишь с ней одной, произнося, будто в бреду, лишь одно ее имя, потому что другие - чужие, не важны для него. Лишь на секунду Джокер решает оттолкнуть Харли, откинув ее руки от себя и крепко схватив за запястья. Он смотрит в ее полные пламени глаза, а затем снова обхватывает за талию и, совершив оборот вокруг себя, грубо бросает на стол. Клоун молчит, смотрит на ее до боли желанные губы, жадно хватая ртом воздух. Чуть согнувшись, он нависает над ней и вытягивается немного вперед, касается лица огрубевшими руками и нежно целует, чувственно и медленно. Таким образом Джокер отвечает нежностью на вопрос Харли, дает понять, что не смеет отказать. Страх и непонимание уступает место загоревшейся в сердце страсти. Ему плевать, что будет дальше, плевать на все вокруг, на всех, кроме нее. Важен только этот момент и она. Девушка притягивает клоуна ближе к себе, оплетая шею руками, углубляя поцелуй, чтобы почувствовать его без остатка, потому что иначе нельзя. Схватив ее за руки, Джокер немного отстраняется назад и переводит свои зеленые глаза на ее ярко-голубые и влюбленные. Не отводя от Харли темный, алчущий взгляд, он стягивает с себя больничную рубашку, выставляя напоказ свой, местами исполосованный длинными шрамами, торс. Послушно избавляется от одежды. Он был наполнен желанием, желанием, которое не имеет ничего общего с похотью. Наконец на лице Джокера начали проступать эмоции в виде улыбки, растянувшей его окровавленные шрамы на щеках. Проведя языком по надкусанным губам, заставляя раны снова раскрыться и кровоточить, клоун крепко скручивает запястья Харли и заводит их ей за голову, а свободной рукой стягивает с себя остаток больничной одежды. Приятная зудящая боль вновь охватила его. Оказавшись между ее коленей, он давит весом своего тела, жестко и требовательно. Тихие стоны Харли раззадоривают Джокера, он сжимает ее запястья еще сильнее, усмехается, блуждает свободной рукой по ее телу. Переведя взгляд от голубых глаз на шею, он слышит в голове голос. “Хочешь попробовать? “ Конечно он хочет, его не нужно просить. Безумец нежно целует Квинн в шею, а затем медленно прикусывает вену. Прикусывает жестко и глубоко, не до крови, но синяк точно останется, а затем нежно целует в губы. Его движения рваны и хаотичный, словно бледное тело каждый раз пробивает дрожь. Джокер продолжает крепко держать руки девушки, сжимать их так сильно, что сам отдаленно чувствует боль в своих. Со стороны это было больше похоже на акт изнасилования, чем на близость двух влюбленных, но клоун ощущал себя тем самым влюбленным, полностью погружаясь в симптомы чуждой для него болезни. Капля боли в губах и руках смешивается с чем-то совсем иным, с чем-то тягучим и размеренным. Все мысли в голове превращались в единый клубок и укатывались куда-то за пределы разума Джокера. В голове происходили множественные взрывы, все мышцы в теле скручивались тугими веревками, пальцы свободной руки сворачивались в кокон, а с губ срывалось хриплое дыхание. Клоун нерешительно отпускает руки Харли и через пару мгновений мягко ложится на нее, позволяя себя обнять. И пустота.

Отмахнувшись, Джокер ложиться на стол сбоку от нее. Он не смотрит в ее сторону, не смотрит на нее. Клоуна полностью захватил облезлый потолок кабинета, на который он глазел, не моргая. Его взгляд был наполнен удивлением, сравнимым с шоком выжившего после авиакатастрофы, с осевшим пеплом от сдетонированной бомбы. Безумец понимает, что натворил, какую черту переступил. Он медленно поднимает руку и смотрит на ладонь, двигая пальцами, будто проверяет, что тело снова под его контролем. Джокер лежал неподвижно и продолжал смотреть в одну точку, словно труп. Непроизвольно с его губ срывается смешок. Клоун не хотел смеяться, сейчас он это не контролировал. Повернув голову, он наконец взглянул на Харли. Его взгляд был полон вопросов. Он не знал, что делать дальше, не знал, что сказать… он оказался в тупике. Джокер рассматривает ее лицо, вновь изучает как в первый раз и слегка улыбается. Бестия…

Мистер Джей понимал, что не мог оставаться с ней рядом, не мог не бросить ее. Харли несомненно будет отвлекать, забирать все его внимание без остатка, заставлять своим существованием терять контроль снова и снова, как это произошло сегодня.

- И если это сон… хм-м-м… Ты не проснешься. - хрипло пошептал Джокер, возвращая свой взгляд на потолок. - Вчера я был озорным клоуном, Харли. Завтра я буду убийцей психопатом. Я… хм… Я сам создаю себя каждый день. Хех, снова и снова. Сегодня ты создала… меня. - Джокер говорил, как обычный человек, без типичных для его образа чудаковатостей. Сейчас он был человечен, как никогда прежде.

+2

26

Смешно. Как же до глупого, до трагичного, до невозможного смешно было пытаться отделаться от назойливых сновидений, сводящих с ума мыслей и взбудораженных, обострённых днём и ночью чувств за старательно сшитой завесой из равнодушия, когда в её руках всё это время были ключи к освобождению. Несколько шагов мимо стола, пара спасительных щелчков замка и одна спонтанная история – этого хватило, чтобы вновь напитать жизнью обескровленное сердце. Или, вернее сказать, сердца?
Некоторое время назад, скитаясь в беспробудных поисках панацеи от опасного заболевания разума - назовём это безумной любовью или неподконтрольной, болезненной, отравляющей нуждой, суть останется прежней – Харли, не раздумывая слишком долго, записалась на курсы по фитнесу. Нелепое коротание времени ради иллюзорного поддержания поплывшей формы счастливых молодых мамочек – что может быть более отвратительно бесполезным? Но там, в невымученных моментах до и после занятий, она познакомилась с одной не в меру общительной женщиной, думая, что хоть чья-то компания, кроме осточертевшего главврача и психов Аркхэма поможет отвлечься. Развеяться. Навести в голове порядок.
Она должна была знать лучше.
Улыбчивая миссис Майерсон, работающая в салоне красоты, оказалась приставучей, как жвачка, что никак не желает отвязаться от подошвы любимого сапога. Впрочем, может быть, Харли и не слишком старалась отвязаться от неё, снова и снова убеждая себя, что это – на благо, на благо сохранения целостности её растревоженного рассудка. Заурядные увлечения и разговоры о скидках в безвкусных бутиках торгового центра – именно то, что было необходимо ей в лошадиных дозах внутривенно, пока организм не запустит естественную реакцию отторжения или пока её скучная собеседница не совершит непоправимую ошибку. Харли хорошо запомнила последнюю встречу с Бриджит за чашечкой термоядерного двойного эспрессо против, кто бы мог подумать, ванильного латте, когда в воздухе повис роковой вопрос: «Харли, милая, у тебя кто-то есть?». В то же самое мгновение перед глазами услужливо нарисовалась изогнутая линия шрамов и завитки болотистых локонов, так предательски близко, будто бы на расстоянии вытянутой руки – она и на секунду не подумала о старике Джонсоне, только о мистере Джее, всегда только о нём. Сглотнув тогда и отмахнувшись, Харли пропустила тяжёлый вздох трудоголика, напоминая невнимательной Бриджит о плотном графике работы в печально известной лечебнице, работы, отнимающей всё её время и ресурсы, а затем – поспешила спрятаться за раздражающе маленькой чашкой, делая отрезвляющий глоток обжигающей горечи. Но Бриджит в тот день была настроена воинственно - один вопрос потянул следом вереницу других, умело играющих на остатках самообладания Харли, как на расстроенной гитаре.
«Но, милая, так нельзя, подумай о себе! Неужели рядом нет ни одного симпатичного доктора? Ну же! Я ведь вижу, какие взгляды ты бросаешь на парочек!».
Харли вежливо отвечала, сквозь плотно стиснутые зубы, представляя, как медленно проводит ножом по вытянутой шее женщины, рассекая каждую бьющуюся жилку, но та всё не умолкала.
«Прости, сколько тебе, ещё раз? Конечно, ты выглядишь очень юно, но юность не будет вечной, поверь мне. Задумайся об этом!».
Она кривила губы и согласно кивала на непрошенные замечания, демонстративно отводя взгляд к окну.
«Хорошо-хорошо, не будем о грустном. Лучше расскажи-ка, какие мужчины тебе нравятся!».
И, потеряв терпение, она скорчила издевательскую гримасу, поднявшись на ноги и выплеснув остатки холодного кофе в лицо женщине на глазах у всего кафе. Действие асоциальное и крайне удручающее, если вспомнить о профессиональной квалификации, но Харли давно было плевать. Склонившись, она напоследок процедила: «Те, что умеют затыкаться!», порывисто стянула со стула плащ и разгневанным шагом покинула заведение.
В тот вечер она была близка к слому, но удержала себя на самом краю. Что она должна была ответить? Рассказать о фантомном ощущении губ годами терроризирующего город психопата на своих губах? Загадочно улыбнуться, вспоминая их увлекательные ментальные игры, заказать клубничный чизкейк и посвятить легковерную Бриджит в подробности их несуществующего романа? Хах! Чем упорней Харли пыталась прикинуться нормальной, тем яснее видела, что все её усилия обречены на неминуемый и дьявольски эффектный провал. Падение – или вознесение? – было исключительно вопросом времени. И вот – это время настало.
Его глаза пусты, но это лишь завеса – точно такая же, за которой пряталась и она, завеса, которая вот-вот падёт, позволив наконец взглянуть на выжженные пустоши за высоким дворцом изворотливой лжи. Но Харли не хотела ломать Джокера, переделывать, манипулировать им – не смогла бы даже при желании – она хотела лишь, чтобы он чувствовал себя комфортно рядом с ней. Хорошо? Тепло? Счастливо? Вряд ли такое было потенциально возможно, но Харли отказывалась верить, что своей самоотверженностью не сможет скрасить его одинокое существование изголодавшимся зверем хотя бы немного, хотя бы самую малость, хотя бы чуточку.
Когда лопатки больно встретились со столом, шипение змей у сердца стало почти оглушающим. Они склизко ворошились в грудной клетке, расползаясь по закуткам тела вместе с кровью, невероятно медленно и невыносимо щекотно. Харли послушно ждала продолжения, замерев на подобие античной статуи и неотрывно глядя в глаза, впервые не казавшиеся беспросветно чёрными. Нет, они были зелёными! Изумрудными даже... и такими… такими притягательными! Искренне удивлённая простым, на первый взгляд, наблюдением, Харли инстинктивно вжалась в стол, так плотно, что обманчиво ощутила, словно проваливается сквозь дерево. И только губы Джокера смогли вырвать её из этого ощущения, подарив взамен иное - ощущение полёта.
Да, вот так, не отступай, будь со мной, покажи мне все свои шрамы – я хочу целовать их до посинения губ. Вдохни в меня жизнь – только ты можешь это сделать. Только ты знаешь, как.
Где-то в отдалённых комнатах сознания начали сбивчивый танец беспокойные мысли о том, насколько рискованно всё, что они делают сейчас, но Харли ждала слишком долго, чтобы прождать ещё хотя бы одно мгновение. Волосы в беспорядке, макияж, наверняка, безнадёжно смазан, бледная кожа Джокера её стараниями окрашена в розовый, одежда, очки – целы ли вообще?.. А ведь ей ещё собираться, выходить из кабинета и разыгрывать законопослушную роль остаток рабочего дня. Плевать. Неважно, несложно, несущественно! Что важно, так это воплощённая фантазия прямо здесь и сейчас, привкус распада на языке, агонизирующее желание быть так близко к нему, как только позволяют законы физики, иначе – смерть, иначе – крах, иначе – ужас. Всё вокруг – немое и безжизненное, а он – лекарство, единственный антидот от окружающего мира. И он вызывает треклятую зависимость.
Она хотела ощущать его каждой клеточкой тела, на губах, между ног, под подушечками пальцев. Правда вот, Джокер имел на этот счёт отличное мнение. Практически обездвижив Харли, он отвёл ей позицию бесправной жертвы, но так… даже лучше. Изогнувшись навстречу клоуну, арлекина рвано выдохнула, запрокинула голову и закрыла глаза, кусая губы; прислушиваясь к ощущениям, воспламеняющим нутро не хуже, чем смог бы керосиновый запал.
Сильнее, быстрее грубее. Ты – мой мир и моя бездна, мой свет и тьма, мой праздник красок посреди сгустившегося мрака. Моё наказание и избавление. Моя необходимая боль.
На её месте любая кричала бы и вырывалась, моля о снисхождении или осыпая психопата проклятиями, но Харли… Харли с радостью принимала всё, зная, что по-другому быть не могло; по-другому ей и не нужно было. Её тело болело, ревело, просило остановить пытку, но её разум был несогласен, нарочито подменяя реальные ощущения желаемыми и заставляя испытывать ненормальное удовольствие от происходящего, оправдываясь высокой целью. Подобное, как правило, называют мазохизмом. И Харли обнаружила, что была лучшей в нём.
Её стоны тонули где-то возле ключичной впадины Джокера, становились свежей кровью на его губах, вырывались наружу сдавленным шёпотом его имени и… слезами?..
Я задумываюсь, кто из нас забрался глубже под кожу другого. Знаю, тебе непросто было довериться, но поверишь ли ты, если я скажу, что мне было даже сложнее?.. Не так, как прочим. Не так, как когда-либо. С тобой – впервые по-настоящему.
Последний едва слышный стон сопровождает его обессиленное падение; запястья Харли слишком сильно ноют, чтобы можно было свободно ими шевелить, но она всё же умудряется сомкнуть объятие, измученно-просветлённо глядя в потолок сверкающими от влаги глазами. Она взрослая девочка и не стала бы плакать от боли физической, какой бы сильной такая боль ни была, нет - эти слёзы служили перерождению их обоих, проливаясь за изломанное сердце Джокера, которое он никогда не сможет оплакать сам; эти слёзы были первыми, но что-то безошибочно подсказывало – далеко не последними.
Лишившись приятной тяжести его тела, Харли, игнорируя повсеместную ломоту, повернулась на бок и прижалась к нему вплотную. Изучая спокойный профиль Джокера, она слегка приподняла уголки губ, как всегда, тщетно пытаясь его прочесть, тихо вздохнула и принялась покрывать мягкими поцелуями его бледное плечо, как бы демонстрируя вновь и вновь, что она рядом, любит его и никуда не уйдёт. А он обернулся, одарив её непривычно потерянным взглядом, таким удивительно живым, что где-то на месте её отсутствующей души, среди развалин и змей, дрогнула, оборвавшись, последняя струна, погружая осквернённый резнёй внутренний храм в благоговейную тишину. Слова никому не нужны – они обманчивы и неполны. Трепетных прикосновений её губ и ладоней к старым рубцам должно быть достаточно.
- Ты не совсем прав, - тихо произнесла Харли, поцеловав отметину под его рёбрами, - Сегодня мы создали друг друга… пирожок. – солнечно улыбнувшись, она сложила руки на его груди и опустила следом подбородок, с особым любопытством наблюдая за трансформациями мимики на лице Джокера, - Этот день будет самым длинным в моей жизни, но оно того стоило. Каждое мгновение.
Харли хотела бы сказать очень много всего, но понимала, что должна выбирать выражения с осторожностью нейрохирурга, от которого зависит, будет ли его пациент способен двигаться после визита на операционный стол. Тяжёлые и витиеватые конструкции психики клоуна, конструкции из ополчения, чувства страха, гнева и одиночества, порождённого ими, требовали особого подхода. Она и так взвалила на него слишком много. И всё же он, к её удивлению, ответил большим, чем можно было просить, мечтать и надеяться.
- Ты…
Лучшее, что случалось со мной.
- Тоже больше не будешь один, пока я дышу.
Время – паршивая сука. Харли ненавидела думать, как стремительно оно ускользало сквозь пальцы, нависая жутковатым грузом, грозящемся вот-вот пасть и раздавить их обоих, если не поторопиться; ненавидела, что не может остаться рядом с ним в этом безвременном и внепространственном коконе, бережно зализывая раны, нанесённые кем-то другим, потому что жертвенность, абсолютная и беспрекословная, решила Харли вдруг, – единственная подходящая оговорка ради ведения осмысленного существования. Жертвенность, незнакомая ей прежде. Жертвенность, олицетворением которой она становилась сейчас.
- Мы должны собираться. – прошептала она со скорбной досадой в голосе, прислушавшись к размеренному стуку сердца Джокера, стуку, сладко баюкающему ко сну; едва не сдалась, но одёрнула себя, чуть приподнимаясь, чтобы прижаться к его губам своими в последнем, прощальном, мучительно долгом поцелуе. Перевести дыхание и оставить ещё несколько поцелуев подобно капризной зверушке, никак не желающей расставаться с хозяином; только после – решиться разрушить драгоценный момент. Словно в наркотическом трансе надеть одежду на ноющее от пережитого тело, поплотнее запахнуть халат, собрать волосы в хвост, найти на полу и надвинуть на глаза чудом уцелевшие очки. Самое страшное, самое сложное, самое невыносимое – вновь затянуть ремни на смирительной рубашке клоуна-принца её сказки, сорваться и ещё пару раз провести губами по открытой коже его шеи в процессе, молча прося прощение за то, что вынуждена заниматься этим, загнать зверя обратно в клетку, запечатать все замки и поспешно покинуть кабинет психотерапии, минуя взгляды санитаров.
Выдохнуть.
Упасть в кресло и постараться поверить, что это случилось на самом деле.
Оттолкнувшись от стола ради создания импровизированной карусели, Харли задумчиво смотрела, как плывёт, размываясь акварелью, окружающий мир, сегодня изменившийся до неузнаваемости. Улыбка, светлая и искрящаяся, медленно захватывала, заражала плоть, выливаясь теплом из груди, чтобы отныне стать постоянным атрибутом арлекины, а мир всё продолжал кружиться, теряя форму, но в кои-то веки – не содержание, не смысл. Поддавшись слабости, она приложила пальцы к губам и закрыла глаза, вспоминая каждое касание, каждое движение, каждый поцелуй, тиски его ладоней и хрипловатый звук голоса, прорезавший воздух после поставленной вместе точки невозврата; затем, тихо засмеявшись, взяла блокнот, творчески-воодушевлённо прикусила ручку и вальяжно откинулась на спинку кресла, начиная любовно выводить на бумаге абстрактные образы, в которых с лёгкостью можно было признать всё новые и новые вариации улыбки Джокера, прямо поверх старых записей о наблюдении за ним. Типичного обхода в этот раз не будет, зато совсем скоро Харли исправит макияж и отправится сообщить немногочисленным коллегам, что остаётся на ночное дежурство - кто-то же должен приглядеть за зверинцем в отсутствие управляющего, чтобы чего не приключилось!
~
С погружением сцены – Аркхэма - в тревожную темноту, где-то в глубине коридоров вековой одержимости загорелся приглушённый свет одинокого софита, провожающий взглядом блеклого луча последнего дневного работника медперсонала. Дождавшись опустения лечебницы, Харли как бы невзначай попросила сторожа из отдела Ядовитого Плюща заглянуть в её кабинет по срочному вопросу безопасности – вопрос этот, конечно же, заключался в том, что она собиралась конфисковать его оружие. Делов-то: подкараулить у двери, разбить ноутбук о его тупую голову и забрать кобуру с пистолетом, пока не пришёл в себя.
Хмыкнув, Харли быстро переоделась в чёрные джинсы с курткой, затянула волосы в два хвоста вместо скучного одного, достала косметичку и небрежно окрасила лицо, подражая клоунскому гриму Джокера. Напоследок подмигнув отражению и хорошенько заехав ботинком по виску начавшего выходить из отключки идиота, она перекинула через плечо рюкзак, сжала в руке оружие и двинулась к мечте.
Рюкзак Харли был набит растениями «в подарок» Ядовитому Плющу – его она оставила у камеры Памелы, озорно подмигнув той с другой стороны защитного стекла. Сокращение финансирования последних лет оставило Аркхэм удивительно уязвимым перед потенциальными угрозами, а высшее руководство, похоже, отличалось особым безразличием, не задумываясь даже о крохотной возможности предательства изнутри. Неужели для властей Готэма не очевидно, что модернизировать и получше вооружить лечебницу на порядок целесообразней, чем всякий раз подчищать разрушения, оставленные её вырвавшимися на свободу резидентами? Или же наоборот – подкупленные власти делают всё, чтобы с каждым разом побеги удавались проще? В самом деле, Готэм – сумасшедший город. Тех, кто держится за здравый смысл и правое дело, как доктор Джонсон с его маленькой реорганизацией, этот город глотает заживо, а тех, кто готов отпустить поводья разума, как Харли, встречает с распростёртыми объятиями, точно дорогих друзей.
С этими мыслями арлекина добралась до «комнаты экранов», из которой обычно совершается мониторинг проблемных уголков Аркхэма, но сейчас оператор лежал в отключке благодаря её бодрящему напитку - играть в глазастый кукольный домик было некому.
«Пара кнопочек здесь, пара кнопочек там. Код авторизации уполномоченного лица, состоящий из чисел первого уравнения, решённого с твоей дочерью – спасибо, Уильям! Помогаешь своему лучшему специалисту даже с того света! И… большая и страшная красная кнопка?..»
Запущенный протокол эвакуации единовременно распечатал камеры на каждом уровне, выпуская наружу всех: от безобидных серийных маньяков до кадров из особого содержания. Да, многие были безоружны, но одних клыков Киллер-Крока, трансформаций Глиноликого и буйства хищных корней Ядовитого Плюща должно хватить с лихвой для создания переполоха, который придётся Джокеру по вкусу. Теперь?.. Найти его и постараться не умереть раньше времени.
Выбежав за дверь, Харли сломя голову бросилась к карцеру. Магазины охраны стремительно пустели в ответ на внезапную атаку пациентов; некоторые из них сцепились между собой, тогда как другие направились прямо к выходу. Пару раз Харли пришлось уклониться от летящих в её сторону лиан, пару раз – отстрелиться от неуправляемых психов (спасибо часам, проведённым в тире). Заливисто смеясь, она высматривала всюду немного ссутуленный силуэт с зелёной копной волос, а завидев его в самом центре творящегося хаоса – побежала ещё быстрее, обрушившись на его голову лавиной, едва не сбившей с ног.
- Я нашла тебя, пирожок! – радостно провозгласила Харли, впиваясь в его губы с таким желанием, будто с момента их последней встречи прошёл не день, а целый год. Столетие – если спросить её чувства.
- Тебе нравится? Тебе нравится, что я сделала?..

Отредактировано Harley Quinn (2020-05-13 15:14:03)

+1

27

Слова Харли заставили Джокера улыбнуться. Он тихонько усмехался, продолжая сверлить глазами пустоту с таким упорством, что, казалось, его взгляд давно пробил потолок и сейчас клоун разглядывал смутьянов этажом выше. В усмешке не было безумия. Ничего не было, просто ничего не осталось после ударной волны страсти, взявшей ранее его тело под полный контроль. Сейчас сознание Джокера было сравнимо с чистым листом бумаги, на котором не сохранилось ни единой эмоции и нельзя было понять, о чем он думал. И даже нежные касания губ Квинн не оказывали никакого влияния.  Этот день тоже будет самым длинным в его жизни, а этот сеанс Джокер запомнит навсегда. Запомнит, как почувствовал нежные объятия, объятия страха. Запомнит как день, когда нашел свой персональный страх и убедился, что он существует.

Уверенность клоуна, что на свете нет ничего, что могло бы заставить такого, как он, посмотреть на мир по-новому, обратилась в прах и разлетелась по ночной пустоши. Харли, возможно сама того не ведая, заставила Джокера посмотреть, ткнула носом, как слепого котенка. Мир, будучи страшным и серым, совершенно не смешным, обернулся в глазах безумца крушением всех его предубеждений. Лишь на мгновение, но память, коварная штука, ухватилась за этот миг, вцепилась своими костлявыми и теперь уже не отпустит. Джокер уверен, что эти воспоминания придут спустя время, когда он не будет ждать. Придут и заставят вернуться в этот миг, не жалея проведут по темным аллеям памяти. И клоуну было тошно признать, что отчасти он сам не хотел ничего забывать. С Харли он не чувствовал слабость, не ощущал себя мерзостью от того, что так сильно был похож на обычного человека. Любовь. Болезнь проникла так глубоко внутрь, что потихоньку меняла, склоняла девианта к гнилой нормальности, разрушая безумие, порабощая собой его внутренний хаос.

Клоун крепко схватился за стол, впился ногтями в старое холодное дерево и сжал так сильно, что из под ногтей сочилась кровь. За всю свою жизнь он многое забыл, намеренно или случайно, но Харли и этот день будут при нем всегда. Джокер медленно перевел взгляд на лицо Квинн, которая с интересом разглядывала его. Их взгляды вновь соприкоснулись. Он смотрит на ее губы и вспоминает улыбку. Ее улыбка как лезвие. Такая же острая и холодная, такая же красивая… и такая же манящая. И она ведь наверняка настоящая, искренняя, как и поцелуи, как все. Глаза Харли заставляют Джокера ненавидеть себя еще сильнее, чем когда-либо. Все беды мира из-за женщин. Эта женщина - его беда. Боль в пальцах позволяла немного забыться, отвлечься. Боль контролировала вновь нахлынувшие эмоции, что в миг окрасили собой и скомкали белый лист. С виду Квинн была хрупкой. И почему, черт возьми, он не может ее сломать, не может сказать ей сейчас что-нибудь мерзкое, послать ко всем чертям, выгнать из своей жизни и выбраться из Аркхэма в одиночку, без ее помощи? Почему? Почему он не может поступить с этой девушкой, как с любым мусором? Голубые глаза девушки смотрят в его алчущие. Смотрят без укоризны, без ненависти, презрения или страха. Смотрят так, как никто другой прежде не смотрел. Харли раздражала Джокера своим присутствием. Вся она раздражала. Жгучая ненависть пожирала клоуна изнутри. Он ненавидел эту девушку за то, что в горле ком, что язык не поворачивается, что рядом с ней его вторая половина чувствовала спокойствие. В животе было странное чувство легкости. Чувство, будто клоун куда-то падал, куда-то вниз, в яму без дна. Он чувствовал, словно падал в могилу. На губах Харли красная помада, слегка смазанная, чертовски сексуальная и кричащая. Неприятное чувство крепло в животе Джокера, разъедало желчью. Клоун не знал, что его так бесит и тревожит, но он привык доверять интуиции. И когда его взгляд “касается” ее, шестое чувство начинает кричать, предупреждая о чем-то опасном. О поцелуе… О множестве нежных поцелуях, разрывающих белый лист и возвращая поврежденный разум в реальность, возвращая тот клубок чувств обратно и заставляя его метаться, и биться о треснувшие стенки сознания.

Усевшись на край стола, Джокер наблюдал за тем, как Харли вновь облачалась в личину психиатра. Девушка порхала, как бабочка, собирая с пола ранее разбросанную одежду. Он смотрел с вожделением, борясь с желанием обхватить сзади ее тонкую талию, крепко, до хруста костей, прижать к себе, переступить черту еще раз. Клоун вжался пальцами в стол еще сильнее и внезапный треск ногтей заставил безумца вернуться в реальность. Приятная боль в пальцах била плетью, напоминая, что подобные желание, симптомы, несовместимы с жизнью образа носителя хаоса. Джокер - отклонение от нормы, воплощение девиантного поведения, маньяк, чудовище со шрамами не только на лице, но и в душе, а эта девушка ломала его, рушила годами выстроенный образ. Сама того не понимая разбирала по кусочкам. И каждый звук от щелкающего замка, лязга цепей отдалял его от Харли, отдалял от эмоций, позволяя почувствовать облегчение. Забавно, но металлическая конструкция на плечах, на которую ранее наигранно жаловался Джокер, была в разы легче, чем лазурный взгляд Харли. И вот клоун сидит на вкрученном в пол стуле, прикрепленный к нему в полном, сковывающем движения, обмундировании, словно ничего и не было. Смотрит тяжелым взглядом на девушку, которая по-театральному сидит напротив, с противоположной стороны стола, и перебирает бумажки, делая вид, что анализирует записи прошедшего сеанса. Санитары, заявившиеся в назначенное время, в недоумении разглядывали, отцепляя цепи от стула, запекшуюся кровь вокруг рваного рта Джокера. Молчали, делали свое дело, но бросали косые взгляды на врача, который, как ни в чем не бывало, шелестел страницами блокнота. Ни один из них вопрос так и не озвучил. Интерес произошедшего охватил этих двоих, но не настолько, чтобы задавать вопросы. Это Аркхэм и здесь плевать на то, как обращаются с больными. Главное, чтобы после таких обращений трупов не было.

Джокер шел по коридору, медленно перебирая ногами и звеня свисающими цепями, в сопровождении двух коренастых мужчин. Наконец клоун был в привычной для себя среде, что заставляло его искренне улыбаться. Но улыбка Харли, ее добрый взгляд и поцелуи преследовали, не отпускали даже сейчас. Шея местами до сих пор чувствовала ее поцелуи, будто мягкие губы до сих пор были на коже. В какой-то момент Джокер остановился и громко рассмеялся, запрокинув голову назад, насколько мог, раззадоривая своим заливистым смехом душевнобольных, которые тут же начали кричать еще громче. Некоторые даже принялись во все горло скандировать его "имя". “Джокер! Джокер! Джоо-о-о-окер!”.

Массивная железная дверь карцера с шумом захлопнулась за его спиной. Прогремел шум закрывающегося магнитного замка. Джокер вновь был доставлен в пустоту одиночества. Ощущение оторванности от мира, где существовала Харли Квинн, позволяло почувствовать облегчение, будто с плеч упал давний тяжкий груз. Наконец-то безумец мог подумать, осмыслить произошедшие изменения, привыкнуть к новому состоянию и навсегда освободиться от недопустимого страха. Он лег на кровать и, заведя руки за голову, вернулся к изучению пустоты. Мысли-мысли-мысли-мысли… И чувства… Одни лишь чувства, хм… Много мыслей, слишком много. В голове клоуна было так много мыслей, они так стремительно и безостановочно сменяли друг друга, что в итоге, ни одна из них не задерживалась надолго. Они делились надвое, на два лагеря, два голоса. Один был тихим, немного писклявым, но приятным, а другой хриплым и грубым. Голоса спорили между собой, пытаясь захватить внимание Джокера. А он, прокручивая в голове прошедшую встречу, медленно соскальзывал в сон.

Ему снился очень реальный сон, сплетенный из его внутренних желаний, которые пугали. И не было сомнений в том, что это был не сон, потому что таких реальных снов не бывает. Джокеру снится, как он в компании людей в клоунских масках и Харли, заходит в здание. Компания врывается весело, с пушками и шутками, со смехом, клубящимся на губах. Посетители банка замерли на местах, словно восковые фигуры. И весь звук мира умер, всасываясь куда-то, словно его кто-то выключил. Клоун стреляет в воздух несколько раз, а затем по людям. Для него нет никакой разницы. Он с наслаждением смотрит, как люди падают замертво, словно кегли на дорожке. Падают, как мешки, набитые гнилым нутром. Его охватывает радость, он усмехается, скалится, временами посматривает на Харли, не спуская с нее свой взгляд. Девушка тем временем собирает пожертвования в большой мешок. Летает между людьми танцующей походкой, снует взад и вперед, собирает дань. Деньги, часы, украшения - собирает все, что блестит и что имеет хоть какую-то ценность. Джокер наблюдает и ему кажется, что этот момент очень красив и завораживает, хочется, чтобы он никогда не заканчивался. И клоун уверен, что нет ничего в мире, что могло бы привлечь его настолько, чтобы хоть на мгновение остановить бешеный ритм сердца, кроме этого. Наконец они выходят на улицу, красуясь и глумясь, заливаясь смехом. Это прекрасно. Границ для них не существует. Мистер Джей смеется так громко, от души, как уже не приходилось смеяться ни до, ни после и ничто не сможет заставить его остановиться, ничто не заставит замолчать. В Готэме зима в самом разгаре. Запрокинув голову, он ловит снежинки языком. Он в детстве так делал. Клоуну казалось, что это лучший день в году. Внезапный звук сирены заставил его вернуться и обернуться на шум. Полиция приехала слишком быстро, всего одна машина. Видимо, приняли вызов первыми и были неподалеку. Щуплый коп выбрался из автомобиля и прицелился в них. Джокер видел, как дрожали его руки. Скривив бровь, он наблюдает, но не двигается. Коп мал еще, зелен, скорее всего заступил на службу совсем недавно. Ему не затоптать этот чудесный день, не изуродовать. Клоун упивается триумфом, смеется, тычет пистолетом в сторону копа, оглядываясь на "клоунов". Гремит выстрел. Всего один выстрел, но одного выстрела всегда достаточно, насколько Джокеру известно. Он широко раскрывает глаза и смотрит в небо. Смотрит на солнце зимнее и холодное, что выплывает из-за туч. Веет северный ветер, колющий глаза. Безумец боится посмотреть на нее, но он должен. Харли лежит на ступеньках Готэмского банка в неестественной позе. Ее рука заломана за спину, а глаза закрыты. И это красное пятно, выглядывающее из под ее тела на снежном белом фоне, выводит из ступора. Гремят выстрелы, крик зевак носится по улице, воет полицейская сирена. Откинув в сторону пистолет, Джокер медленно подходит к Харли. Чувство страха охватило и что-то еще. Что-то странное… Ему жаль? Нет, не жаль. Дело вовсе не в ней, а в нем. Взгляд безумца прикован к красному пятну на белом снегу. Он подходит к ней ближе, опускается рядом на колени, смотрит на ее бледное лицо. Под ее глазами синие круги, а на белесых губах нет улыбки. Не было никаких признаков жизни. Не было ничего. Была только пустота. Капли крови на снегу похожи на красные бриллианты. Бесценные. Для него они дороже всего на свете. Клоун дотронулся до ее плеча и убрал с безжизненного лица локон золотистых волос. Осознание накрыло с головой. Мертва? Она мертва. Он взял ее за плечи и прижал к груди. Его потертое пальто тут же пропиталось чем-то тяжелым и скользким. Красным. Внезапная боль в груди пробила насквозь. Отодвинув пальто, Джокер взглянул на свою грудь, взглянул на черное пятно на темно-зеленой жилетке, которое стремительно росло. Запрокинув голову в небо, он закричал. Душераздирающий крик пронесся по улице, отвлекая на себя всех участников представления. Снова одиночество? Но она обещала. Он снова один.

- ТВОЮ МАТЬ! - выкрикнул Джокер, поднявшись с кровати. Клоун тяжело дышал, на лбу выступил холодный пот. Это всего лишь сон... Нет, это кошмар. Такой явный и настоящий кошмар, будто извлеченный из глубин его подсознания. Закрыв глаза, он делает глубокий вдох, пытается расслабиться, сконцентрировав внимание на своем дыхании. Сквозняк бил в спину, а из глубин коридора доносился громкий шум. Привычные крики психов смешивались с сиреной и звуками борьбы. Поднявшись на ноги, Джокер сощурившись посмотрел на дверь. Она была открыта. Через малую щелку клоун видел желанную свободу. Харли сделала то, что обещала ему. Подойдя к двери, безумец отталкивает ее и выглядывает наружу:  красный свет в такт сирене метался по коридору, двери всех камер были распахнуты. Он вышел и побрел на шум, ускоряя шаг и поправляя волосы. Достигнув источника шума, Джокер увидел то, что повергло его в экстаз. Глаза клоуна жадно охватывали все мельчайшие детали творящегося хаоса, словно внутри него был фотоаппарат с короткой выдержкой. Психи рвали друг друга на куски, буквально. Звуки стрельбы охраны Аркхэма делали момент только слаще, а лежащие на полу бездыханные тела персонала и вовсе заставляли заливисто хохотать. Охватив взглядом всю картину в последний раз, Джокер замечает, как на него с криками о помощи несется охранник с окровавленным лицом. Он убегает от пациента, которому дали немножко воли. Глаза охранника полны страха, оба уха обгрызены, лицо все в крови, а из руки выглядывал кусочек стекла, отсвечивая свет ламп. Мистер Джей тихо смеется, а затем делает шаг в сторону, убрав руки за спину и наблюдает, как мужчина впечатывается в стену, а после лишается сначала уха, потом носа, а позже и куска шейной плоти. Клоун наигранно скалится, сморщив нос, а после подходит к душевнобольному сзади, который никак не мог унять свои желания и заставить себя остановиться обгладывать лицо мертвеца, и сворачивает ему шею.

- Простите, офицер, но… хм, мне это нужнее. О нет-нет-нет… я сам справлюсь. - насмешливо говорит Джокер, вынимая из кобуры пистолет. Проверив магазин, он оглядывается по сторонам, облизывая свои губы. В магазине было всего пять патронов. Ему послышались чьи-то приближающиеся шаги за спиной. Интуиция подсказывала, что это Харли, но клоун не торопился оборачиваться, надеясь, что та пробежит мимо. Почувствовав толчок в спину, он все же обернулся и, увидев окрашенное лицо девушки, удивленно поджал губы. Сощурив глаза и слегка наклонив голову, безумец собрался что-то сказать, но Харли не позволяет, страстно впивается в его шрамы и обнимает. Когда их губы разомкнулись, Джокер уже не хотел ничего говорить и ее вопросы оставил без ответа, с интересом разглядывая новое лицо девушки. Оторвать взгляд от ее неузнаваемого соблазнительного лица было сложно, но псих за спиной Харли, что со смехом несся прямо на нее, заставил клоуна это сделать. В руках он держал кусок окровавленного стекла и бежал прямо на Квинн. Джокер ждет до последнего, смотрит, как психопат уже за ее спиной и заносит руку для удара, а после, скрепя зубами, легонько отталкивает Харли в сторону и выстреливает ему в голову. Несколько раз. В магазине три патрона. Переведя взгляд на лицо девушки, Джокер вспоминает. Нравится ли ему, что она сделала? Он, черт возьми, в восторге!

- Нравится? Нравится ли мне, хм-м? - он крепко схватил ее за плечо и приставил дуло пистолета к ее подбородку. Хочет спустить курок, но в очередной раз убеждается в том, что не может, палец предательски не слушается. - Да я в восторге, моя Харли Квинн! - облизав свои рваные губы, он улыбается. - Стоит лишь вступить в небольшую анархию, изменить установленный порядок и все охватит хаос, конфетка… Это - клоун развел руки в стороны и широко улыбнулся, - хаос! О-о-о… и твое лицо… - он провел пальцем по ее гриму, по губе, если быть точнее, немного смазывая его. - Стоит дать человеку маску и его истинная личность… хм-м… проявится. А теперь… Я рад бы еще немного посмеяться, но нам… пора.

Крепко схватив Харли за запястье, Джокер быстрым шагом направился вглубь больницы. Не в сторону выхода, а в противоположную - в автопарк Аркхэма. Клоун молча вел девушку за собой. Шум и гам “карнавала” отдалялся, они шли по коридорам, отдаляясь от звуков устроенного Квинн хаоса. Проходя мимо процедурного кабинета, Джокер внезапно хмыкнул и резко остановился, позволяя арлекине снова едва не сбить себя с ног. Взглянув на лицо Харли, клоун отпускает ее руку и тихо смеясь направляется к приоткрытой двери процедурки. Распахнув дверь, он стоит и молча смотрит на двух мужчин, которые что-то искали, рылись по шкафам. Это были санитары, которые веселились, избивая обездвиженного монстра, неделю назад. Тогда им было весело, а теперь весело будет монстру.

- О, какая удача… господа. Сейчас мы вас развлечем! - воскликнул клоун, обратив на себя внимание этих двоих, и прострелил Майку оба колена. Тот закричал пронзительным голосом и рухнул на пол, словно мешок. В магазине один патрон. Второй - Реджи - дернулся с места в сторону Джокера и с размаху попытался нанести удар в лицо. Но клоун быстро сместился вправо, избегая удара, свободной рукой крепко схватил его за запястье и нанес удар по лицу рукояткой пистолета. Кровь брызнула на лицо шутника. Нос Реджи сломан.

- Хватит! Хватит безумия… Достаточно! Прошу тебя, мы поняли… Мы все поняли! Уходи, прошу тебя… Не надо… - кричал санитар с разбитым носом, держась за окровавленное лицо и сползая по стене на пол.

- Говоришь… Хватит безумия, м? - Джокер сел на корточки, напротив Реджи. - Достаточно? Как ты измеряешь безумие, хм? Иногда… - он поднялся на ноги и направился к Майку, который лежал на полу и судорожно кричал, держась за окровавленные колени. -  Я смотрю под свою кровать, чтобы проверить… хм… - клоун ударил Майка по лицу. - Чтобы проверить… нет ли там монстров. - Джокер наносил удар за ударом, а после и вовсе принялся топтать окровавленное подобие лица Майка, чуть ли не пританцовывая. Он бил сильно, с особой жестокостью, вдавливая лицевую кость мужчины внутрь головы, заставляя мозги и все содержимое вылазить наружу и окрашивать пол в алый. - И когда я смотрю под кровать, то понимаю, что единственный монстр… это я, хм. - Джокер бьет еще пару раз, хлюпая ногой в кровавой, мерзкой жиже. Глубоко вздыхая с улыбкой он смотрит, как пальцы Майка бьются в конвульсиях, а затем возвращается к Реджи и снова садится на корточки.

- Тогда я сказал, что… оу… что прокачу твою башку по коридору… - он ударил Реджи ладонью по щеке. - Смотри на меня. Знаешь, я человек сло-о-о-ова… Но, хм… Подумав, я решил, что это слишком чудовищно. Даже для меня. - смотря мужчине в глаза, Джокер облизнул свои губы и стянул со стола, что стоял рядом, небольшую хирургическую пилу, которую давно приметил. - Сейчас мы поиграем в игру. - медленно произнес он, проведя пальцем по металлическим зубцам. - Времени у нас немного, поэтому с правилами разбираться не будем. Рука… или… хм, нога, м?

- Прошу тебя, Джокер… - глаза Реджи расширились от ужаса, он рыдал. - Не нужно… Это… У меня семья, понимаешь? Ребенок, жена… Прошу!

- Значит, нога. Руки тебе еще пригодятся, чтобы цепляться за свою жалкую жизнь. О, обожаю свою работу! - ударив пару раз мужчину по лицу, Джокер наметил место, где будет пилить. Приложив пилу к ноге жертвы, он остановился. Клоун вспомнил про Харли, которая стояла в метре от него и наблюдала. Наслаждаясь игрой с этими двумя он совсем забыл про нее.

- Хм-м-м… - взглянув на девушку, он медленно протянул руку с пилой в ее сторону. - Только не говори мне, что не хочешь сделать это сама. Жизнь без правил, хм.

+2

28

Находясь в самом сердце бушующего шторма сумасшествия, Харли смотрела на Джокера так, будто они были совершенно одни – не только в этом помещении, целой лечебнице или даже на острове, но и во всём мире. Что произошло? Чума выкосила население планеты, оставив двоих, чудесным образом иммунных к заразе, доживать наедине друг с другом остаток отведённого случаем времени? Светошоу под музыкальное сопровождение из выстрелов и почти животных воплей сейчас воспринималось, как немая киноплёнка на фоне долгожданного вечера вдвоём, ведь это – антураж, декорации, мишура – по большому счёту, не имело никакого значения. Значение имел лишь тот, ради кого затевался вечер. Убрать Джокера из уравнения – Харли вновь станет грустной, сломленной и опустошённой, запертой в тронутых коррозией стенках собственного призрачного карцера, где нет никого, кто знал бы её настоящую и принимал именно такой, никого, чтобы принимать в ответ без всяких «но», правил и условностей; принимать в абсолюте. Иначе чувства можно считать уловкой, лицемерной ложью эгоистичной натуры, цирком притворства, удобного самообмана. Любви, в том её понимании, что привычно для большинства относительно адекватных или считающих себя таковыми людей, для Харли всё ещё не существовало, зато болезнь ощущалась реальной как никогда, необъяснимая как хаос, жизнь или смерть, просто… она была. Горела всеми цветами эмоционального спектра, сжигая дотла способность мыслить критически. Харли не полюбила Джокера за что-то, не полюбила вопреки, но полюбила потому, что иначе не могла. Она разглядывала его шрамы и восторгалась, ощущая коварно подступающий жар где-то внизу живота – не потому, что превратилась в фетишистку, нет, просто она обожала всё, что составляло его образ, каждую крохотную деталь, каждую привычку и каждое слово, даже если оно ранило.
Белый шум наполнял её голову, широкая улыбка танцевала на губах, глаза сверкали ярче звёзд в предвкушении похвалы, бегали по его лицу в поисках отклика, изнывая от секундного ожидания, кричали, молили, жаждали внимания, но что-то отвлекало его взгляд, уводило ей за спину… Нахмурившись, Харли собиралась было обернуться, как всё началось и закончилось: слишком быстро у окружающего мира вновь заработал звук, оглушительной волной врываясь в их маленькую и уютную интимную реальность, чтобы рассыпать очередной бесценный момент грубым ударом о песочный замок. Джокер… спас ей жизнь? Не успела Харли проработать эту мысль, как на смену пришла другая – Джокер хотел убить её. Или только делал вид? Возможно, он и сам не знал, чего хотел добиться, приставляя ещё тёплое дуло пистолета к её подбородку; она же смиренно давала ему возможность разобраться в своих желаниях, послушно ожидая выстрела, лишь немного жалобно приподняв брови, потому что заранее умирала от одной-единственной перспективы: снова оставить его в одиночестве. Закрыв глаза, Харли ласково обернула его ладонь с пистолетом своей свободной, даже не думая задействовать оружие, которое сжимала у бедра. Она хотела, чтобы пирожок принял решение сам, без давления с её стороны, понял, что для него важнее – потенциальная сообщница или прежняя свобода от любых связей. И спустя миг, он решил опустить пистолет, дурачась, будто рассказал невероятно смешную шутку, только Харли знала – это не понарошку, взаправду. Сейчас Джокер передумал, но в случае с ним эпизодическая смена настроения ничего не меняла; за следующим поворотом он всё ещё может выстрелить и громко рассмеяться над её трупом. Вероятно, из этого следует, что ей нужно бежать подальше, спасаться, пока ещё помнит такое слово? Нет. О нет! Ей нужно наслаждаться каждым мгновением рядом с ним, пока он позволяет.
Изогнув губы в ломанной улыбке хрупкой надежды, Харли воспользовалась театрально разведёнными в жесте рассказчика руками Джокера, чтобы снова его обнять, прижаться к груди, запрокинуть голову и с удовольствием признать знакомые изумрудные искорки в его глазах. Конечно, «маска» создаёт эффект анонимной вседозволенности, но эту она надела, как и сотворила всё остальное, в первую очередь, с иной целью - порадовать его.
Услышав, что настало время покидать вечеринку, Харли согласно кивнула, пусть Джокеру и не требовалось её согласие вовсе. Бледная ладонь легла на запястье, покрытое синяками его же стараниями, причиняя ощутимую боль, но сердце в груди напевало сказочную мелодию флейты, призывая чудовищную принцессу следовать за зверем в самую тёмную бездну, если понадобится. Зачарованная спонтанной решимостью его поведения Харли даже не сразу сообразила, куда они направляются, хоть и сама планировала отъезд –  полностью сосредоточившись на поспевании за его тяжёлым размашистым шагом, она глупо улыбалась тому, что Джокер взял её с собой без лишних слов и вопросов. Как вещь – да, но этого она и желала – принадлежать ему; этого и боялась до леденящего пальцы холода, стягивающего внутренности мороза – стать ему ненужной.
Лабиринты Аркхэма казались локациями, вытащенными из солидного хоррор-фильма: лечебница задыхалась, теряла кровь, погибала в муках, будто живое создание из мёртвой плоти – эксперимент Франкенштейна, брошенный на растерзание миру. Охранная тревога служила его рёвом, алые реки вырывались через пробоины в стенах наружу, как зловонная жижа через разорванные вены, небрежно сшитые заржавелой иглой, никто не приходил на помощь. Когда здесь объявится полиция, от дома скорби на скорбной земле не останется и камня на камне.
Прощай, леди Элизабэт, ты подарила мне настоящий дом, помогла найти себя… и его. Спасибо. Я… буду скучать.
- Мы не уходим?.. – непонимающе проронила Харли, сворачивая за Джокером, явно что-то задумавшим, в процедурный кабинет на пути их конечного пункта назначения. С первых же выстрелов по налившимся ужасом мишеням, впрочем, стало понятно, что было на уме её любимого клоуна: прислонившись к дверном проёму, арлекина заинтересованно наблюдала за каждым его ударом, как ученик мясника за работой опытного мастера, едва склонив голову набок и делая мысленные заметки на будущее. Порой она ловила сбитые с толку взгляды невезучих жертв забоя в свою сторону, но умело играла в невидимку, сторожа выход и думая, что ему не понравится, если вмешаться сейчас – к тому же, ей искренне нравилось наблюдать. Издевательства над мужчинами, несомненно, приносили пирожочку большое удовольствие, радость, какую испытывает ребёнок, вытянувший долгожданного плюшевого медведя из игрового автомата, а всё, чего жаждала она – разделять его радость. Даже если для этого потребуется разделять людей.
Они обижали его, причиняли боль? Может, Джокер и любил боль, но Харли эти мысли не радовали, злили, заставляли тяжело дышать, скрипеть зубами и ядовито щурить глаза, провожая каменным взглядом последние мгновения перед кровавой кончиной одного из санитаров. Наконец, он заткнулся.
Оглашая неутешительный приговор для другого, Джокер забавлялся и шутил так уморительно, что Харли невольно засмеялась и снова до безумия захотела его поцеловать. Склонившись рядом, чтобы получше рассмотреть бессмысленно жестокую пытку, она неподдельно удивилась, когда в качестве палача вызвали её. Удивилась и растрогалась тем, что он готов поделиться своими игрушками. Можно считать это первым аргументом признания?..
- Я… - немного смущённо протянула арлекина, - С удовольствием, пирожок!
Заулыбавшись, она поспешно стянула с себя куртку и для удобства повязала её на талии, оставаясь в одной обтягивающей чёрной майке. Затем, опустившись на колени, Харли одной рукой ухватилась за протянутый инструмент, а другой обвила шею Джокера и несколько раз, притянув его ближе, чмокнула в щёку, благодаря за доверие.
- Д-доктор К-квинзел?.. – ошеломлённо вымолвил санитар, наблюдая за этой сюрреалистичной сценой, служившей прологом к самым страшным минутам его жалкой жизни.
- Доктор Квинзел уже, ха? – насмешливо выдала Харли, нехотя оторвавшись от клоуна, чтобы переключиться на отведённую ей работу, - Не «та блондинистая шлюшка, оседлавшая главврача»?
Густая тьма в глазах Харли не предвещала ничего хорошего для санитара. Медленно, она осматривала его запотевшее от страха лицо с абсолютно пустым выражением на своём, взгляд соскользнул к заляпанному кровью бэйджику.
- Знаешь, Реджи… - с деланным вздохом сожаления продолжила она, открепляя бэйджик от рубашки и поднося к зубам мужчины, чтобы тот его прикусил, - Зря ты припомнил семью. Жену и детей… - покачав головой, она вздохнула ещё тяжелее и разочарованно цокнула языком, - Очень трусливо и недальновидно с твоей стороны. Мы ведь можем прийти и за ними.
Резкая и немного безумная улыбка нарисовалась на её губах, голубые глаза зла взглянули прямо в обречённые карие, обещая: всё будет гораздо хуже, чем способно представить его скудное воображение.
- Пирожок, любимый, возьми те ремешки и затяни на запястьях нашего друга потуже, пожалуйста! – указывая на вываленные из ящика ремни-фиксаторы, она не отводила взгляда от санитара, даже не моргала, приставив пилу к его горлу и предупреждая тем самым, что бежать некуда. Можно, конечно, попытаться выторговать себе быструю смерть вместо долгой и мучительной, но Харли отлично знала, что такие, как он, слишком трусливы для решительных действий; такие, как он, будут выбирать безосновательную надежду до самого конца.
- Ты думаешь, я не знаю, что вы болтали обо мне за спиной своими мерзкими, грязными языками? – пока Джокер, следуя её просьбе, старательно закреплял перепуганного насмерть ремнями к батарее, Харли талантливо нагнетала атмосферу, - И ты думаешь, я не догадываюсь, как вы обращались с ним? – глянув на Джокера, она вновь ощутила непередаваемое тепло, словно маленькое солнце восходит в груди, отбрасывая мягкие золотые лучи на руины прежних правил жизни; ради него, для него и за него она готова была сделать что угодно – с собой или другими.
- Ты будешь просить прощения, будешь кричать его, слышишь меня, набитый дерьмом мешок?! – прошипела она ненавистно в сантиметре от лица мужчины – паразита, скорее. - Можешь начинать унижаться. Но если я услышу в твоём голосе хотя бы один намёк на неискренность… - опустив ненадолго пилу, Харли оглянулась вокруг в поисках более адекватного её задумке инструмента и подобрала осколок стекла от разбитой банки с антисептиком. Сощурившись, она устроилась поудобнее, довольно ощущая холод дыхания Джокера на своей шее и прикосновения его ладоней к талии сзади, вдохновляющие почувствовать себя настоящей художницей. Равнодушно промокнув желтоватую и влажную от пота собачью физиономию санитара салфетками, Харли одной рукой схватила его за подбородок, посильнее оттянула рыхловатую кожу и приложилась к ней осколком, медленно, но верно выводя какие-то буквы, пока тот бормотал невнятные извинения сквозь заставшие под веками слёзы.
- Простите меня… пожалуйста… простите! Я не хочу… я… мне очень… очень жаль! Мы не должны были так поступать… не должны были... превышать свои полномочия. Доктор Квинзел… вы слышите? Мне жаль! Если бы я только мог повернуть время вспять… я бы ни за что… я бы никогда! Только не трогайте моих детей… только не их! - устав от истерики без минуты покойника, арлекина шумно пропустила воздух сквозь лёгкие, откинулась немного назад в сладкие объятия клоуна, расслабленно улыбнулась и оценивающе присмотрелась к тянущейся от щеки до щеки надписи, гласившей «я ебаный врун», а следом – расстегнула штаны несчастного и одним резким движением вонзила осколок ему между ног. Пронзительный крик вырвался наружу, бэйджик выпал из зубов санитара.
- Тшш… - псевдоучастливо проронила Харли, приложив ладонь к его окровавленной щеке, - Это было всего лишь разминкой. На раз-два-три?
Вернувшись к пиле, она крепко взялась за её рукоять. – Раз. - взглядом попросила Джокера покрепче прижать к полу ногу мужчины, пытавшегося упираться. – Два. – склонилась и надавила всем своим весом, прорезая тонкую ткань санитарной формы, кожу и мышцы. – Три.
Ничего сложного – Реджи совсем не следил за собой, его тело было полнейшей развалиной, годной лишь для того, чтобы измываться над привязанными пациентами, которые не в положении дать сдачи. Прорезая похожую на желе податливую плоть до кости, Харли слышала смех пирожочка, затмевающий даже жуткий вопль санитара, всё больше сходящий на нет под влиянием болевого шока, улыбалась и смеялась тоже. К моменту, когда она распилила кость, мужчина отключился окончательно, а истязать бессознательное тело – много ли в этом веселья? Смех Джокера прекратился – очевидно, не слишком. Приняв перемену его настроения в качестве знака заканчивать – к тому же, внеплановое развлечение задержало их достаточно - Харли бросила пилу, поднялась на ноги, слегка отряхнулась и вновь быстро оказалась утянута вглубь тёмных коридоров.
Неужели такой будет её жизнь теперь? Каждый день – языческое празднество крови в поисках подношений ему? Харли была не против. Провожая взглядом освещённые эпилептическими вспышками стены Аркхэма, она начинала фантазировать о том, что ждёт их дальше, если это «дальше» всё же наступит. Кем она станет для него? Простой подручной в новой клоунской маске – безликим пополнением банды, девочкой на побегушках – собачонкой, готовой охотно исполнить любое самоубийственное поручение, принцессой-клоунессой преступного мира рядом со своим принцем? Возможно, в идеальном раскладе всё это – иерархическая лестница, по которой ей предстоит пройти, чтобы однажды занять заслуженное место по правую руку от него, по-настоящему осознавшего, что одиночество ещё никого не делало счастливым. Возможно, мечта, которой не суждено сбыться. Но, следуя за Джокером безоговорочно, Харли понимала, что не простит себе, если не разобьётся на десяток неровных осколков фарфоровой куклы, чтобы убедиться наверняка.
Не они одни направлялись к автопарку – хаос из лечебницы успел наводнить его с невероятной скоростью. Или время в импровизированной пыточной пролетело слишком быстро?.. Тут и там между поредевшими рядами машин сновали неуправляемые психи: подручными средствами они разбивали окна автомобилей, охотно присваивали себе чужое имущество и неслись прочь от родной обители прямиком в город – сеять хаос и разруху уже там. Оглядываясь по сторонам, Харли дышала полной грудью, получая странное и непривычное воодушевление от окружающей обстановки. Ей не было страшно, тревожно, опасливо – ей было хорошо, впервые за долгое время парадоксально спокойно и чертовски увлекательно! В матрицу повседневности закралась ошибка, разрушив до основания алгоритм, работавший годами с переменной исправностью – вместо симулятора обыденности теперь её ждала экстремальная гоночная трасса, вместо суррогата эмоций – неиссякаемый их источник. Кто бы мог подумать, что в 30 жизнь только начнётся? Хмыкнув про себя, Харли порылась в кармане джинсов и достала ключи от арендованного автомобиля, который чудом не успел пополнить число угнанных. Впрочем, в ином случае им не составило бы труда угнать любой другой.
Так… забавно! Вот что значит свобода от рамок! Просто брать то, в чём нуждаешься. Просто убивать тех, кто стоит у тебя на пути, преграждая дорогу к тому, в чём ты нуждаешься. Просто… любить того, от кого целый мир в страхе пятится, полиция теряет головы, а дети начинают плакать.
Из размышлений Харли вывел кивок Джокера в противоположную от их машины сторону, напоминая, что здесь у них осталось ещё одно маленькое дельце. Авантюристично улыбнувшись, арлекина крепко взяла клоуна за руку, рисуя в воображении предстоящие фейерверки.

Отредактировано Harley Quinn (2020-03-06 00:09:30)

+3

29

Харли явно не нуждалась в помощи клоуна. Как только Джокер предложил ей окунуться в атмосферу торжества и веселья, арлекина, не мешкая, сразу же заняла освободившееся место на сцене и приняла на себя роль главного шалопая. Она, словно чумной доктор, ворвалась за операционный стол с мерцающими, жадными до крови глазами. Почему именно чумной доктор? Потому что если на улице встречался чумной доктор, это означало что где-то рядом бродит смерть. Темные глаза клоуна с прожилками красного напряженно следили за каждым действием Харли, обрисовывали каждое движение, фиксировали каждую эмоцию, выступающую на лице, а слух ненасытно ловил каждую фразу, каждое слово и смешок. Джокер с наслаждением наблюдал, как Квинн уверенно и легко восходила на сцену и переключалась на предоставленную ей роль. Он не настаивал, не заставлял. Он всего лишь подтолкнул, а дальше все делала “гравитация”. Его с головой охватил интерес, охватил до еле заметной, но приятной дрожи в руках и коленях. Прямо сейчас на глазах клоуна маленькая частичка хаоса превращалась в необъятное, огромное пламя, которое прожигало собой все с чем контактировало, оставляло после себя разгром колоссальных масштабов. И каждому, кто стоял на пути, предстояло рассыпаться в прах, оставляя после себя лишь отголосок нечеловеческого крика. Харлин Квинзел умерла навсегда. Прошу любить и жаловать - Харли Квинн. В этой девушке безумец отчетливо видел почти что зеркальное отражение своего безумства, воплощение своих самых сумасшедших мыслей. Джокер любит быть в центре внимания, просто обожает, но сейчас он позволил себе уйти на второй план и стать личным инструментом арлекины, подталкивающим на шалость и послушно, задумчиво пожевывая губы, с щепоткой недовольства выполняющим просьбы. Он был недоволен, но лишь слегка. И не потому, что чувствовал себя лакеем, а потому, что Харли снова, как и прежде, пышет теплом и нежностью, даже в голосе прослеживаются нотки этой мерзости. И поцелуи. Холодные минутами ранее рубцы вновь раскалялись, заставляли гореть огнем все тело и кидали в воспоминания о позднем утре предыдущего дня, когда они наслаждались обществом друг-друга.

Услужливо закрепляя трясущиеся руки санитара, Джокер молча наблюдал за тем, как Харли смотрит на него. Это был взгляд оголодавшего до крови хищника. Взгляд хищника, которому, в сущности, наплевать что случится с рыдающей перед ним жертвой. Арлекина питалась его страхом, наслаждалась отведенной ей ролью, будто ждала этого всю свою жизнь. И все делала так, как обычно делал клоун. А этот самый клоун не учил ее этим хищным инстинктам, не направлял словами, не принуждал, она ведь сама все это делала, по своей инициативе. Он лишь предложил, протянул руку, а она согласилась, протянула руку в ответ и со смехом утащилась в его мир. Черт возьми, да Харли была идеальным дополнением его образа, смертоносной тенью и самой смешной шуткой. Теперь Джокер точно знал, что она, как и он, была из тех людей, про которых говорят “совсем страх потерял”.

Ненависть. Поймав на себе этот теплый обожаемый взгляд, почувствовав блуждающие по нему лазурные глаза Харли, Джокер глубоко вздохнул, его глаза запылали ненавистью. Клоун ненавидел, когда она так делала. Он знал, что она смотрит, но своим взглядом не отвечал, продолжал сидеть на корточках в метре, сжимая рукоять пистолета так сильно, что рука немного подрагивала, а окровавленный палец медленно скользил по спусковому крючку. И ему бы закончить это представление, прострелить башку Харли, свернуть шею хныкающего санитара и уйти, но Джокер знал, что не сможет и нет смысла пытаться. Он продолжал наблюдать за Реджи, искривляя свое рваные губы в неестественной улыбке. Поднявшись на ноги, клоун принялся медленно расхаживать из стороны в сторону, оставляя за собой кровавые следы, словно зверь в клетке, не отводя взгляд от “сцены”. Нужно забыться, успокоиться, отогнать костлявые руки воспоминаний, что охватывают разум и сжимают сердце до трещин. Прозвучавшие слова Харли, словно гром среди ясного неба, заставили его остановиться и взглянуть на девушку с удивлением. Просить прощения? Джокеру это не нужно. И наверняка это не нужно арлекине, клоун точно знал это. Это все часть ее забавы и он сделал бы так же. Чертовка…  Мистер Джей мягко улыбнулся, его лицо заиграло эмоциями. Харли не видит его, клоун стоит позади. Сейчас можно. Хотя бы на секунду прыгнуть со скалы в неизвестное, лишь на мгновение поддаться эмоциям. И снова... Будто кто-то дернул выключатель и лишил его контроля над телом. Джокер опустился на корточки позади девушки и дал волю непослушным руками. Всего на секунду. Провел ладонью по ее тонкой талии, а затем резко отдернул руку, вернув контроль. Твою мать… Твою мать! Твою мать!  Схватившись за голову, он тянет себя за волосы до сильной боли. Эмоция… Всего лишь эмоция, глупое же чувство, которое без особых проблем можно зарыть поглубже в сердце, так глубоко, чтобы больше и не показывалось. Джокер слишком привык быть в одиночестве и любовь, и забота претят ему, выламывают черное сердце, нарезают ломтиками, заставляют кровить и смеяться. И смеяться во весь голос до боли в горле. Не потому, что смешно, а потому, что грустно. Клоун тихо вздыхает, закрывает глаза на мгновение, а когда открывает, видит, как Харли вовсю расписывает “холст” куском стекла. Награждает Реджи симпатичным клеймом, которое вырывает из безумца тихий смех. Арлекина своими действиями открыто заявляла, что является такой же психопаткой, без малейшей склонности к сопереживанию и без каких-либо моральных границ. Эта девушка, как и он, мечтает видеть мир только в огне.

Джокер удовлетворенно продолжал смотреть, наблюдать с гордостью в глазах, как отец, когда видит первые шаги своего ребенка. Харли не из тех дамочек, которые ранимы и беззащитны. Ее не нужно лелеять, не нужно спасать. Ему кажется, что она способна справится с любой проблемой самостоятельно, без чьей либо помощи. Не нужно беспокоиться за нее, не нужно защищать. Он не знал, почему его голову наполняли такого рода мысли. Интуиция. С хорошей фантазией, не раздумывает ни секунды перед тем, как нанести удар. И смешная надпись, высеченная на коже бедняги, это доказывала. Хорошая помощница во всех отношениях. Клоун наблюдает, затаив дыхание, вспоминая личное дело доктора Харлин Квинзел, которое зачитывал днями напролет в карцере от корки до корки при дневном свете. Эта девушка не всегда была такой. Джокер прошелся по всей ее жизни, что была запечатлена на бумаге. В другой ее жизни был спорт, целью которого были победы - блестящие кубки на полке, яркие улыбки на фото и тяжелые медали на шелковых лентах на шее. А после кубки заменили грамоты, фото заменили книги… Сейчас же при Харли был кусок окровавленного стекла и такая же улыбка, но искренняя, сумасшедшая, пробирающая до дрожи и вытягивающая душераздирающий крик, словно раскаленными щипцами. Он продолжает смотреть, как невинный фасад девушки с треском разлетается в разные стороны, освобождая черную прожженную душу. Нравится… Ему нравится. Он доволен собой, доволен Харли. Оказываются, эта девушка очень веселая и очень затейливая...

Клоун елейно смотрит, радостно, следит за финальным актом пьесы. Слишком много эмоций снова написано на его лице. Сладкий крик лгуна заполнял комнату, заставляя Джокера срываться на громкий сухой и хриплый смех. Улыбка вмиг растянулась во все лицо, оголяя желтые зубы и смазывая шрамы. Кульминация всей шутки. Этот смех был криком радости из его души. Клоун был прав насчет истинного лица Квинн. Оно было черным, как его, с угольками вместо глаз. Он смеется и слышит ее смех. Слышит как его хохот сливается с ее в единый громкий карнавальный шум. Смейся, Харли, улыбайся, открыто и счастливо, пока щеки не заболят, не покроются шрамами, пока слезы не польются из глаз. Смейся нормально или ненормально. Какая разница, если все равно никто не поймет шутку. Никто, кроме тебя.

Реджи опустил занавес, потеряв сознание. Маниакальный смех Джокера резко оборвался, будто кто-то нажал на кнопку стопа. Больше не весело, нет нужды продолжать смеяться. Задержав взгляд на Харли, клоун склонился над лужей крови и обмакнув пальцы, медленно обвел нарисованную улыбку на окрашенном лице арлекины. Пусть ее улыбка не сходит с лица. После он молча поднялся на ноги и задумчиво, пожевывая губы, смотрел на бессознательное тело санитара. Сначала на того, что лишился ноги, потом на того, что лишился жизни. Пистолет в его руке слегка шелохнулся. Джокер хочет добить Реджи, пустить пулю в лоб, окрасив стену мозгами, потому что к этой шутке он больше не вернется и никому ее не расскажет. Такая тварь, как он, не заслуживает жизни, ему нет позволения ползать по телу Готэма, которое и так задыхалось от перенасыщения такими. И даже без ноги, с клеймом, тянущимся от шеи до лица, он все равно будет становиться перед зеркалом на одной ноге и видеть в себе то, чем не является. Ведь в зеркале люди видят только то, что хотят, скрывая гниль за невидимым занавесом. Если он выживет, конечно… И если он каким-то чудом останется в живых, будет рассказывать с гордостью, как пережил нападение чудовища Готэма, но умолчит, что кричал, как поросенок и нассал в штаны. Может, даже пойдет на телевидение, чтобы срубить деньжат. Будет с пеной у рта кричать, что великий и ужасный Джокер сделал это с ним с мягким и пушистым. Только Джокер. Харли он забудет упомянуть, потому что ее еще никто не знает и нет почета тому, кто позволил никому неизвестной девчушке сотворить с его телом такое. А вот психа с прорезями вместо рта знают все. Только это не Джокер сотворил это с ним, это не его шутка… Харли постаралась. Клоун стоит на месте пару секунд, облизывая рубцы на губах и смотрит на бессознательное тело, витая глазами, всматриваясь в каждую деталь. Черт… И почему его вообще беспокоит жизнь какого-то ублюдка, которая вот-вот оборвется. Если Реджи выживет, то будет еще одним напоминанием этой девушки. Он, конечно же, не хочет этого. Но с другой стороны душить в зачатке хороший анекдот он тоже не хотел и последняя пуля в магазине пистолета была не для него. Для другого человека. Особенного для клоуна. Затяжно хмыкнув, Джокер бросил на Харли безэмоциональный взгляд, а после молча взял ее за руку и утянул за собой в коридоры Аркхэма. Он не сжимал ее запястье, не сжимал ладонь до хруста, а просто взял под руку, обхватывая окровавленные пальцы девушки своими.

На парковке Аркхэма царил хаос, который ни в чем не уступал тому, что происходил в самом сердце здания. Они остановились. Джокер осматривается, нервно двигая глазами из стороны в сторону, не выказывая никаких эмоций. Хаос… Не его рук дело. Все это не его рук дело. Ее рук дело. Раздражает. Внутри он почувствовал ярость, которую испытывал всякий раз, когда что-то шло не по его плану: что-то темное зарождалось внутри, клокотало, кипело, искало выход, как еще не разверзшийся, но уже проснувшийся вулкан. Он ощущал ярость к арлекине, которую держал за руку и которая стояла слева от него. Джокер начинает сжимать ее пальцы. Харли сделала все, чтобы ему угодить. Она сделала все, что обещала, кроме одного - Аркхэм  не был объят пламенем, как было обещано и по прежнему стоял на своем месте. 

Служебного транспорта осталось совсем немного, но заприметив один фургон, Джокер бросил короткий взгляд на Харли и молча махнул головой в его сторону. Безымянный душевнобольной уже забирался в кабину, повторяя себе под нос какой-то бред, но на этот фургон у клоуна были другие планы. Отпустив руку арлекины, Джокер ускорился, перейдя на быстрый размашистый шаг, направился к водительской двери автомобиля, которая уже была близка к тому, чтобы захлопнуться. Схватив мужчину за рубашку, клоун буквально вытаскивает его наружу, роняя на асфальт.

- Простите, но я сам хочу повезти… - наигранно тонким голосом произносит Джокер и пару раз с размаху наступает на лицо лежавшему на земле человеку. Медицинский фургон, на котором обычно в лечебницу доставляют психов, громко рычал, выплевывая из выхлопной трубы едкие пары. Клоун быстро забрался в кабину и захлопнул за собой дверь. Довольно посвистывая, он снял машину с ручного тормоза и надавил на педаль газа, заставляя машину двинуться с места. Фургон медленно проехал пару метров вперед, а после развернулся носом в сторону дверей здания - единственного выхода лечебницы, через который можно попасть на парковку. Под раскатистый смех, Джокер вдавил педаль газа до упора и устремил массивную конструкцию на колесах прямо к дверям. Машина с шумом влетела в дверной проем до задних колес, частично обрушивая на себя стену. Это даст им фору, чтобы сбежать, они и так задержались здесь. Прошла примерно минута, прежде чем задние двери фургона распахнулись и показался Джокер. Коротко хихикнув, он спрыгнул на землю и пошатнулся. Его нога была вся изодрана в кровь, а на лбу, над бровью, красовался обширный кровоподтек от удара об руль. Прихрамывая клоун направился в сторону Харли, но отдалившись от “аварии” метров на пять остановился и оглянулся назад. Из под фургона виднелась лужа, которая все увеличивалась, отражая мигающие огни задних фар.

- Все приходится делать самому. - тихо произнес клоун и выстрелил в асфальт рядом с лужей, пустив искру, которая тут же подожгла вытекающее из бензобака наружу топливо. Огненная вспышка тут же охватила фургон яркими языками пламени, неторопливо перекидываясь на внутренний коридор здания. Джокер стоял и смотрел, как пламя пожирает фургон, но лязг ключей за спиной заставил его обернуться. Харли трепала ключи от машины, наигранно удерживая их двумя пальчиками. Нахмурив брови и стукнув зубами, клоун откинул пистолет и прихрамывая направился к девушке.

Внедорожник с двумя психопатами в салоне на большой скорости вырвался на мост, соединяющий аркхэмский остров с мегаполисом. Джокер ерзает на водительском сидении, крепко схватившись за руль. Харли заливисто смеется, высунувшись по пояс в окно автомобиля. Хохотала с особым сумасшествием, заставляя безумца бросать на нее косые взгляды, наблюдать, за ее искренней радостью.

- Хм-м-м… Что дальше, Харли, м? Поедем в тридевятое царство? На этой, - он ударил кулаком руль, - волшебной карете. - Джокер в очередной раз взглянул на Харли, облизывая губы. Его правое веко слегка дернулось, а пальцы впивались в обтянутый кожей руль. По встречной полосе шумно неслась колонна из пяти пожарных машин и трех экипажей скорой помощи, отвлекая на себя взгляд безумца и заставляя улыбаться.

-Ви-ху-ху, ха-ха-ха… оо!.. Кхм-кхм... - хрипло рассмеявшись, клоун снова взглянул на девушку. - М-м-м… Да… Знаешь, а он ведь всегда смотрит. Может, ты не видишь его хищные глаза, наблюдающие за тобой из тени, но он… смотрит. Наблюдает, выжидает. - прикусив губу Джокер на пару секунд замолчал, а после слегка махнул головой и продолжил. - Возможно, сейчас он уже спускается на своих черных крыльях… на крышу нашей кареты. Он никогда не разочаровывает. И раз сегодня ты моя…помощница, то тебе… о, тебе тоже достанется. Но это весело, да. А если я ошибаюсь и он нас не видит, то… - Джокер слегка вывернул руль вправо, тараня проезжавший рядом автомобиль. - То мы его позовем. А это еще веселее! - под затяжной хриплый хохот клоун таранил каждую машину, что встречалась на пути, иногда выскакивая на встречную полосу. - Не знаю, заметила ли ты, но… эта шутка затянулась, Харли. Обычно я не затягиваю с финалом так долго… Я-я… - клоун тяжело вздохнул и взъерошил кудри на голове. - В моем мире никому нельзя доверять, конфетка… даже… Волку? Да, волку, что вывел тебя из башни… Хм.. В моем мире каждый сам по себе. Преступники не сходятся, как… как… как псих и смирительная рубашка. Нельзя сначала стрелять, а потом целиться, Харли, а ты… О-о-о, ты высадила всю обойму! - он говорит сквозь зубы, а когда замолкает, начинает коротко смеяться. У любого другого от этого смеха внутри что-то похолодало бы, скрутило в узлы, которые уже не развязать, но не у Харли. У нее вряд ли… Смех Джокера, судя по всему, только раззадоривал девушку. Ее выдавала улыбка. Клоун смотрит на арлекину недовольно, раздраженно и едва заметно вздыхает. Бесит. Как же она бесит…

- Хм… Знаешь, откуда на самом деле у меня эти шрамы, Хар-лин? - Джокер называет ее старым именем специально, с издевкой, чтобы задеть. Потому что это имя - ее старая жизнь, бесполезная и полная лжи. К его горлу подступил ком. Вот она - кульминация шутки, которая слишком затянулась. Сейчас или никогда. Джокер не глядя резко хватает Харли за запястье и подтягивает к себе, как куклу. - Хочешь узнать, что сотворило эти рубцы, которые ты так страстно любишь целовать? - отведя взгляд от дороги, он тянется к ней, будто хочет поцеловать и когда между ними остается сантиметров пять, замирает с улыбкой на лице. - Безобидная шутка! Затянувшаяся, как эта. Все шутки лаконичны, а улыбка это коротко и ясно, хм. - он вывернул руль чуть влево, избежав столкновение с тащившемся спереди грузовиком. - И знаешь, в чем ирония, хм? Ты не поймешь! - Джокер грубо отталкивает Харли в сторону и резко выворачивает руль вправо. Машина пробивает ограждение и слетает с моста, отправляясь в свободное падение, навстречу к водной глади. Падать метров десять, не меньше. Под безумный смех они слетают в объятия тишины.

Комиссар тяжко вздохнул и рухнул в кресло. Ослабив галстук, мужчина чуть сполз вниз, вытянув под столом ноги. Эти сутки были сумасшедшими, богатыми на события. Лечебница Аркхэм чуть ли не сгорела дотла, а город наводнили разного рода психи. От Двуликого до душевнобольных, которые просто стоят на площади и смотрят в асфальт. Город охватил полный бардак. Гордон достает сигарету из заначки, мнет ее пальцами, но не закуривает. Неделю назад он пообещал себе, что бросит, но сегодня события заставляют насытиться никотином. Махнув рукой, он закуривает, делает одну затяжку, долгую, а спустя секунду медленно выдыхает дым через ноздри.

- Комиссар! - в кабинет врывается детектив Мартинез, держа в руках папку синего цвета. - Гордон, Вы в порядке? - произносит мужчина, нервно сминая края папки.
- Я… да. Да, тяжелые 24 часа, сам знаешь. Аркхэм, больные… Да, я в норме. - комиссар тушит сигарету о пепельницу, сминая, искривляя ее до фильтра.
- Комиссар, в общем, мы просмотрели записи с камер, которые смогли спасти. Серверная почти сгорела, пожарные добрались до нее не сразу.
Гордон стянул с лица очки и положил на стол. У полиции не было ни черта, лишь пара зацепок и то ведущие в никуда. Он молча выдвинул ящик стола, где лежала небольшая фляжка с горячительным алкогольным напитком. Ему нужен был хотя бы глоток. В ящике, поверх всех вещей, лежало что-то похожее на игральную карту, рубашкой вверх. Комиссар медленно перевернул ее.
- Но у меня есть зацепки… - продолжал Мартинез.
- Джокер. - резко прервал комиссар.
- Да-а… Откуда вы знаете? Лазло уже к вам заходил?
Джим молча уложил карту на стол и пододвинул ее в сторону детектива.
- Ч-черт! Но послушайте, он был не один. Очевидец говорит, что с ним была какая-то женщина. - важно заявил детектив, раскрыв папку. - Реджинальд Кейн. Мы бегло опросили его. Сейчас он госпитализирован, но его состояние стабильное и он готов дать официальные показания.
Гордон молча достает вторую сигарету и закуривает. Затягивается. Еще и еще. До середины.
- Джокер… Твою мать. - тихо произносит комиссар.

Отредактировано Joker (2020-03-09 16:20:30)

+2

30

Вот и всё. Завершающий аккорд их истории в аркхэмских стенах готовился прозвучать над обезумевшим автопарком ядерным всполохом и раскрыться в небе завораживающим пламенным цветком. Харли догадалась, что было у Джокера в мыслях, но стоило увидеть, как он забирается в фургон, другая неприятная догадка ударила в голову крепким градусом: что, если он просто возьмёт и уедет прямо на её глазах?.. Борясь с захватывающими разум опасениями, она беспомощно стояла на месте, хмурилась и стучала зубами, повторяя про себя снова и снова, как своеобразный ритуал самовнушения, что он этого не сделает, но подобное дерьмо никогда с ней не работало. Ещё чуть-чуть и Харли могла бы зацепиться за фургон на ходу, но этого, к счастью, не потребовалось – Джокер не планировал бросать её здесь, он только хотел подогнать бензиновую бочку поближе к стенам брошенного приюта, из которого, сломя головы, бежали бешенные псы. Подогнать и… врезаться?!
Сердце совершило кульбит к горлу, заставив глаза Харли, как связанной изнутри сетью нитей марионетки, широко распахнуться. Испуганная ни на шутку, она подбежала к месту намеренной аварии и начала остервенело дергать задние двери, пока не услышала за ними шебуршание по металлу, похожее на шаги, и не выдохнула рвано, отпуская тревогу и пятясь назад. Джокер вышел, будто телезвезда, требующая аплодисментов после искромётного выступления, но Харли больше не выглядела воодушевлённой – она уставилась на его раны, наверное, ощущая больше боли, чем он сам. Либо болевому порогу клоуна и впрямь могли позавидовать профессиональные бойцы, либо актёры - его дару прятать настоящие ощущения под глубоко въевшейся в кожу маской безразличия. Харли больше не могла, не по отношению к нему. Её внутренний голос вопил, требуя немедленно оказать безрассудному цирковому проклятью медицинскую помощь, осадить и заботливо обработать повреждения, но его взгляд отчётливо твердил, что она сумасшедшая даже по новым меркам, если всерьёз размышляет об этом сейчас. Им нужно уходить. Живо. Убираться отсюда с ветерком. Последняя пуля в магазине его пистолета обеспечила красивый фон для отъезда – там, в стенах Аркхэма, горела её старая жизнь, и Харли решила, что не будет омрачать настроение Джокера переживаниями из неуместной нежности. По крайней мере, пока они не достигнут безопасного места.
- С тобой, пирожочек – хоть в Оклахому! – забравшись назад в кабину, Харли чмокнула Джокера в шрамы и продолжила безумно улыбаться, с ребяческим восторгом озираясь на проезжающие мимо машины, пока Бэтмен не заполонил собой все мысли и речи её любимого клоуна. Мистического Тёмного Рыцаря не было здесь, она была. Так сколько же можно возвращаться к его вездесущему присутствию, говорить в помешательстве, точно о мечте, ненормальном кумире, зачерствелые хлебные крохи внимания которого важнее, чем вся её преданность и готовность стереть себя в порошок; важнее её горячего сердца прямо здесь и сейчас, бьющегося только ради одного… внимания Джокера. Неожиданно Харли поняла, на что подписалась. С опущенной в жгучей досаде головой она выслушивала хвалебную оду заклятому врагу и представляла наглядную модель своего грустного маленького мира. В этой модели Бэтмен – первопричина и центр вселенной клоуна, такой же, как и клоун – её личная сверхновая. И ничего, что в её силах, не изменит этого порядка вещей. Молодец, Харли! Ты только что разрушила свою жизнь ради вечного голодного прозябания на вторых ролях.
Её глаза бегали по безразличному профилю Джокера, потерянного где-то в ином месте и времени, наполняясь влагой, потому что мириться с очевидным было куда больнее саднящих запястий; сейчас она и сама выламывала их, пытаясь отвлечься от неприятной истины, пытаясь убедить себя, что она ещё сможет показать ему – любить приятнее, чем играть в перегонки с собственной тенью. Но интуиции твердила, что эта затея обречена, как и горящий позади Аркхэм.
Безнадёжно. Колоссально. Феерично.
Намертво вцепившись пальцами в сидение Харли могла винить за происходящее себя одну. И если Джокер разобьёт чёртов фургон вдребезги, её легко можно будет считать самоубийцей. Но на такую смерть она согласна не была; такая смерть не станет пронзающим эпиграфом её истории – докажет лишь глупость влюблённой дурочки. Лихорадочно соображая, как ей этого не допустить – уберечь их обоих, Харли не подавала и звука, понимая, что любые просьбы и истерики только подстегнут психопата поскорее подвести итог сценария, а значит нужно взять прямо противоположный курс: показать, что его трюки не действуют до сих пор и ничего смешного в смертельном ДТП не будет. Мне не страшно, совсем не страшно! Взгляни, пирожок, я такая же, как ты! Джокер сыпал её же метафорами, изворачивался как мог, в бесконечных вариациях повторяя о том, что у них не может быть желанного ею будущего вместе – этими словами он словно бы молотком вбивал в её череп огромный ржавый гвоздь, неаккуратно производя лоботомию. Я думала, рядом с тобой мне больше не нужно будет притворяться, но вот она я, улыбаюсь, когда невыносимо хочется кричать. А ты слишком сильно ослеплён своими страхами, чтобы заглянуть чуть глубже ломано-изогнутой линии губ. В этой игре не будет победителей, правда?..
Харли больно слышать от него мёртвое имя, но боль эту приходится тихо глотать, запивая коктейлем Молотова и смиренно слушая, как органы внутри разрывает гранатной мощью. Тело становится совсем тряпичным, безвольно обмякшим под его прикосновением кукловода, тянется ближе почти инстинктивно, как за необходимым глотком воздуха после кислородного голодания – за его поцелуем. Харли хочет жить, но готова умереть, если такова цена. Она протягивает к нему ладони, но даже в последний сознательный миг Джокер не может ответить на чувства, которые старается вырвать, выцарапать, выжечь из груди вместе с дыханием; он не оставляет ей выбора – только сжаться поодаль, обнять себя руками и встретить одинокий конец. Это ты так ничего и не понял, пирожок. Жаль. Я пыталась. Симфония предсмертного хохота обрывается могильной тишиной забивающей лёгкие чёрной воды, мир сужается до тупых ощущений боли в поломанных костях и затухающей робким огоньком мысли-вопроса о том, чем же всё-таки любовь отличается от безумия.

You took control, I took the blame, you had enough so you looked away;
Deprived of love, deprived of pain, no choice but to keep on sinking.

Из пучины к ней поднимаются хваткие ленты водорослей, как живые электрические угри, окутывая запястья и лодыжки морскими узлами, но в предсмертном бреду угасающего сознания Харли принимает их за обман восприятия, навсегда закрывая глаза.

+1


Вы здесь » DC: dark century » Игровой архив » i think you're crazy, just like me


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2020 «QuadroSystems» LLC