Dark Century — тематический форум, представляющий свободную игровую площадку по комиксам DC. Любые персонажи, когда-либо появлявшиеся на страницах выпусков; любые сюжеты, вдохновлённые вселенной; любые идеи, дополняющие и развивающие мир DC, — единственными ограничениями и рамками выступают лишь канон и атмосфера комиксов. Здесь нет общего временного отрезка и единого для всех сценария: каждый игрок волен привносить свои идеи и играть свою историю.
17/09/2020: На форуме запущен упрощённый приём для всех персонажей, который продлится до 17 октября включительно.

09/09/2020: Объявляем период тотального перевоплощения! Помимо визуальной части, вы можете наблюдать первые ростки организационных изменений: обновлён и дополнен гайд форума, а также переделан и частично упрощён шаблон анкеты для новых игроков!

DC: dark century

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » DC: dark century » Игра » What they gonna do? What they gonna say taking you away ?


What they gonna do? What they gonna say taking you away ?

Сообщений 1 страница 8 из 8

1

http://s9.uploads.ru/FyDaT.png[/url]
Venus Sivana, Thaddeus Sivana
Волшебная молния резанула доктора по глазу, и  он стал способен видеть то, что недоступно смертными, но для чего ему были нужны  эти знания? И что теперь он будет делать с  той силой, которой его наделила неведомая материя? И как  он сможет вернуться  домой?

Отредактировано Venus Sivana (2019-04-27 21:13:25)

+1

2

Время нельзя обернуть вспять, даже при всем желании. Нельзя вернуться назад, прожить свою жизнь по-другому. И этого она никогда не хотела. Впервые эта мысль ударила ее наотмашь прямо сейчас, когда перед ней в окном проеме на высоте птичьего полета внезапно завис в воздухе ее супруг.
Теперь она, кажется, знала, что все, о чем он бредил последнее время, было не сказками древних народов. Спокойно говоря на их языках, он искал и нашел-таки чудо. Но чем он заплатил за это...?
Между ними - закаленное стекло и пара недель разлуки, а под ними - семьдесят этажей бетона и стекла. В холодной и колючей темноте ночи ей сперва показалось, что она увидела призрака или демона, но его черты были так до боли ей знакомы. Она не ошиблась, то, что она видела - не было плодом ее ее недосыпа и даже не было побочным эффектом принимаемых ею успокоительных.
- Господи, Тэдди...
На самом деле она испугалась, и то, что на такой высоте ее муж балансировал в пространстве без какой бы то ни было видимой страховки пугало ее еще больше. В своих поисках непознанного он зашел, вероятно, так далеко, что вся Вселенная разом, наконец, дала ему ответ на вопрос. Положительный ответ, и сделала ее своей непознанной частью. Меньше всего она хотела так думать, и понять после, что случилось что-то подобное. Сперва  это показалось ей кошмарным сном, после - жестокой галлюцинацией, и только затем пришло осознание происходящего, осознание реальности момента...
Она прильнула к каленому толстому стеклу, холодному, как лед, отчаянно вглядываясь в лицо своего мужа. Но, когда она увидела его правый глаз, ее перетряхнуло от макушки до пяток. И она истерически забила ладонями по упрямо-прочному стеклу, будто бабочка, которая пыталась вырваться на свободу из плена, хлопая крылышками. И она кричала, но он не мог этого слышать, городской шум сжирал все звуки, а между  ними по-прежнему было препятствие. Но по  тому, как дрогнули его губы, он точно знал, что именно она кричала ему...
Все внутри натянулось, как острая струна, и что-то со звонким вскриком лопнуло. Разлетелась в мгновенья ока вся эта реальность, и ее словно окатило ледяным душем или градом сверкающих осколков. Каждый из них будто впился острой гранью прямо в душу, обнаженную до предела. И в голове зашумел водопад, целый сонм мыслей взвился, как рой бешеных пчел, и все разом они набросились жалами на нее...
***
На плечи города падал багровый закат, значит, к смене погоды. В алом огне застыли массивы стекла и бетона на невероятной высоте, полыхая, как факелы. Но Фоссет-сити все еще шумел и суетился внизу, словно реки по улицам текли потоки людей, все спешили, все опаздывали. Опустив головы, глядели себе под ноги сотни людей. Шлепая по лужам, отражавшим небесный пожар, каждый думал о своем, и никто не знал, как она была счастлива в тот миг, паря над всей этой мирской суетой. Над умытым весенней грозой городом метался беспокойный ветер, и у нее давно уже ничего не осталось от шикарной укладки, но ей было плевать. На балконе было страшно и одновременно ей казалось, что она может сделать шаг и легко пойти по воздуху. Никогда прежде она не ощущала такой эйфории, такого всплеска ощущений, так глубоко не дышала...
Она никогда прежде не думала, что весной бывает столько красок, что в простых вещах так много смысла и глубины, она не думала тогда даже о том, как, возможно, глупо она выглядела. Одновременно очень тривиально и очень неоднозначно, даже нелепо, наверное. Но она ничего не могла с собой поделать, совсем ничего...
Она навсегда запомнила, из какого материала был его пиджак, какого в точности он был цвета, и какие нотки его парфюма ударили ей в нос. Она запомнила это так досконально, что, вспоминая, всякий раз могла снова упасть в омут этих невероятных чувств даже годы спустя. Это было давно, очень давно, когда она была еще совсем девчонкой, и когда никто не понимал, почему ей не нужен от слова совсем видный актер или красавчик-спортсмен? Почему она задерживается допоздна за ужином с человеком, которого невозможно понять, и почему в ее присутствии от его брезгливой отстраненности не остается и следа? И чего ей не уперлись модные мальчики ее годков, похожие на Кенов? Что общего у нее с человеком, который погружен в свои дьявольские изобретения, а на целый мир смотрит холодно сквозь стекла очков, кривясь от житейской суеты? На самом деле между ними было много общего, очень странного общего. Как два мира, повстречавшись, они нашли в противоположности друг друга себя, ответы на все те вопросы, которыми задавались и не могли вычислить истину самостоятельно.
***
Столкнулись две галактики, две реальности, которые никогда бы не могли сосуществовать. Одна из них - геометрически-стройная, из металла и стекла, строгая, логически выстроенная, в  ней правит гений, у которого всегда и во всем идеальный порядок. Вторая - легкая и воздушная, где нет места мрачным цветам, унынию и фальши, там правит вдохновение, мечты и красота. И им не стоило соприкасаться, это было недопустимо, так нелогично и неправильно, нелепо…
Две абсолютные истины, не терпящие друг друга, враждующие, объявившие войну друг другу еще задолго до их истории, снова невероятным образом пошли на перемирие, доказав, что противоположности притягиваются. И там, где звенящая сталь и стекло гордо стояли стеной, там на свое отражение в их блеске любовались нежные цветы, прорастая вверх по отвесным стенам. Так живое и чуткое всегда спорило с безжизненным и разрушительным. И история повторилась, конечно, как и прежде.
***
В стремительном беге будней мелькали рассветы и закаты, их сшивала воедино красная нить, сквозящая сквозь время. Красная папка на столе, красная лента в волосах, красный галстук, красные туфли, красное вино, красная помада, красные розы, красная машина, маленькая красная сумочка. В холодном сумраке его мыслей появилась яркая звезда, затмившая все, что он когда-либо знал, а в ее мире появился такой непознанный мрачный гений, словно сказочный Болотный Король раскрывший ей двери в свой путанный и странный дворец, населенный невероятными идеями. Вечная песня о том, как на самом деле глубок омут сознания того, кто молчит о своем, молчит со всеми. И чьи чудища охраняют подлинное сокровище – сверкающую душу.
***
Она видела, как вспыхивала сверхновая, как взрывался овациями зал. Видела и как все они склоняли головы, но жалили его спину взглядами, а затем отводили их. Как сверкали миллионами бликов вспышки и как разлетались вести – он знал то, чего не знал никто, он здесь, Мессия, Творец! Его именем вершилась история, его рукой писались формулы, изменявшие мир, расправлял крылья Гений. Менялись декорации, менялись экстравагантные костюмы, но под руку с ним была она, всегда была она, не задавая лишних вопросов. И миллионы взглядов встречали и провожали ее, вопрошали и вопрошали молча и вслух одно и то же. А ответ..? 
Была бы тогда ее воля, и она бы  не ложилась спать, никогда. Она бы летела бы по воздуху и плыла бы по воде, колесила по суше туда, куда потребуется, только бы встретиться снова. Она узнала, что такое проговаривать все ночи напролет, а утром снова вспоминать о делах, замазывать следы бессонницы под глазами, но помнить, как было здорово говорить о совершенной ерунде. Внезапно она попала в свою совершенную сказку, во всем этом летнем мареве раскаленного города ей было мило абсолютно все. Городская духота и суматоха гудели только об одном: скоро вечер, а вечером встреча состоится. Она состоится, не смотря ни на что. Вспыхнут огнем заката бокалы с шампанским, или синий вечер опустится ей на плечи чужими объятиями. И все будет так, как  она захочет: мороженое в кафе или билеты в театр, какой-то привычный вид из окна или лунная дорожка, серебрящая ночной магией залив. Но чаще всего ей было совсем неважно, что высоченные каблуки мешали ей спокойно идти по парковым мощеным дорожкам, а ночь слишком быстро кончалась. Какое все  это имело значение, если ей нравилось это…?
***
Каждый рассвет возвращал ее в повседневность и каждый вечер уносил дальше и дальше от мира людей. Все казалось ей одновременно настоящим и нереальным, в круговороте мыслей, звуков, вкусов и запахов она точно знала, что меньше всего ей хотелось, чтобы это закончилось. Словно наперекор и непониманию, она забирала все внимание этого человека себе, радовалась, как будто маленькая девочка. И в какой-то момент Венера внезапно осознала, что ей  не нужен пресловутый рыцарь на белом коне, и принц ей шаблонный не нужен. Ей нужен мрачный колдун из самой высокой башни Королевства.
А мир гремел. Поймав волну, человек с не самой европейской фамилией, играючи, творил историю. Степень за степенью, научные труды, смелые предположения и безумные доказательства безумных теорий, впервые мир не понял творца, но раз за разом был вынужден признаваться в собственной недалекости. И под стройный марш новых открытий он возводил империю. Человек со сложным характером, сложный в общении, сложный  для понимания, выдвигавший высокие требования и требовавший высоких стандартов, Таддэус Бодог Сивана шел в новый мир, в обещанный  Рай, за ним тянулись те, кто верили его словам. Потому, что не поверить ему было уже невозможно…
***
Она не сразу вспомнила  обстоятельства  того вечера, не сразу поняла, что произошло и что продолжало происходить, как уверенно она выпалила свое согласие, и как только после задумалась, что сегодня случилось то, что она так  долго рисовала себе в своих незатейливых мечтах. Никогда не будучи меркантильной женщиной, она видела в человеке  лишь то, что он из себя представлял, а  он, как радиоактивный сплав, фонил тогда еще легким безумием и абсолютной уверенностью.  Он был старше, он был мудрее, он был не таким, как все, и  он любил ее так, как никого иного. И она быстро поняла  это, но не сразу приняла, и ни разу не воспользовалась этим, ни разу…
***
Эти пышные белые цветы, такие беззащитно-слабые и прекрасные, они были повсюду. Чистые, нежные,  они казались ей совсем живыми, они были ее компанией, когда  она последний раз смотрелась в зеркало, любуясь своим подвенечным платьем, и не узнавая себя прежде, чем накинуть фату. Кто эта девушка в зеркале, которая  никак не может перестать улыбаться? Венера никак не могла взять в толк, почему все вокруг то и дело начинали утирать слезы, вспоминать, как она вот только вчера бегала по дому, играя в куколки, просила подарить ей щенка или котенка. Она даже не понимала, что это она сама, и сегодня ее жизнь изменится потому, что она ответила «да». Да что такого страшного произойдет, когда она сменит фамилию и будет рядом с человеком, на которого молятся ученые, как на Господа всемогущего…?
***
Клятва не казалась ей сложной, пока ей не пришлось выговаривать все слова громко и четко, беспокойно теребя в руках букет пышных пионов, похожих на огромные белые помпоны. Она была в смятении, и была счастлива, готова была, кажется, взлететь, как птица. И она была  горда, ее захлестывал трепет, когда она краем глаза сквозь тончайшую вуаль следила за тем, как рядом стоял дорогой ей человек. Стоял, не дрогнув, лишь очень нервозно перебирал пальцами, будто они у него затекли. Слепящий белый и бордо – ей нравилось это сочетание в них, контрастное, яркое. Иногда ей казалось, что это – про ее любимый десерт, а в ушах у нее звенело слово за словом, пока он покорно клялся перед лицом того, в кого никогда не веровал… Обычно в тот день календаря погода не балует, но для них было сделано исключение, она не в первый раз вкладывала свои хрупкие ладони в руки человека, который держал целый мир, но тогда она впервые видела самое настоящее его лицо, когда ни тени безумия на нем еще не просматривалось. И она была счастлива, как никогда раньше, счастлива была такой детской радостью, отбирая  этого человека у всех, у целого мира…
***
Полнолуние не казалось ей дурным знаком, оно даже ей казалось особым подарком в тот праздник. А ливень упал на город после полуночи, обрушился шелестом капель, поглотил, казалось, этот город, смыл с него память о последнем теплом дне. Пройдясь по крышам, он просто закрыл дверь за солнечным летом, и впустил осень. Плаксивую, сырую и серую осень, которая вскоре оборвет нарядную листву, и все краски сделает тусклыми. А ей было так плевать на то, что любимое время  года окончилось. Их ждали два билета, и утром они отправятся в знойное и сладострастное лето. Самолет готов увезти их туда, где оно никогда не кончается, где плещется лазурь океана, где белый песок и безоблачное небо. Утром будет шуметь город, утром будет пахнуть кофе, и в новостях, конечно, расскажут обо всем, а потом будет аэропорт и серебряный след в голубом небе. Но до этого момент бал правит ночь…
И в той ночи ее беззащитная белизна была слишком соблазнительна, она, как белый мотылек, как легкий десерт, как трепещущий цветок в этом изысканном платье. Финишная ленточка, главный приз за которой достался  тому человеку, который смотрел на нее, как на богиню…
Святая наивность и чистая непорочность были жадно скомканы захлебывающейся нежностью и голодной страстью, жаждой, застилавшей глаза. Она помнила  до сих пор каждую секунду, которую отбивали настенные часы, она запомнила каждое свое ощущение, каждый оттенок каждого прикосновения. Потому, что хотела запомнить…
***
Она, кажется, точно знала, какие слова подобрать, чтобы сказать о том, что ждет ребенка. И точно знала, сколько петелек нужно накинуть, чтобы получились самые милые пинетки к назначенной дате. И знала, какой ленточкой она хотела бы видеть подвязанным нарядный конверт на выписке. Она даже знала наверняка, что ей предстоит быть смелой, сильной и впереди ее ждут бессонные ночи ведь у нее родится сын…
А после она точно знала, какого оттенка будет нужна розовая ленточка, чтобы через несколько лет забрать из роддома и маленькую дочку. Она была совершенно спокойна, готова к тому, что все повторится снова, кажется, ее ни разу не пугала перспектива снова не спать толком, теперь успокаивая маленькую принцессу…
***
Уникальные открытия, уникальные научные труды, зенит славы, по лестнице вверх, перемахивая ступени, она видела, как сияет ярче солнца его гений, стоя рядом. Год за годом  она была рядом, согретая лучами его славы, всегда идеальная жена и мать. Картина, достойная зависти: мальчишка, увлеченный самосовершенствованием, победитель, желающий стать астронавтом, и дочь, так похожая на свою мать, красавица и умница с  огромным и чистым сердцем. Все было, как на картине, как в кино, все было прекрасно, как  она и рисовала себе в своих мечтах…
***
Новость о том, что в семье будет пополнение, и речь идет о двойне, стала радостным событием, все снова завертелось вокруг выбора прелестных вещей. Ее совершенно тогда не страшило все, что связано с воспитанием, как ни страшило ее это и десять лет тому. И вскоре снова не стало сна, ей снова представился шанс окунуться в бесконечную заботу и нежность. С годами стало ясно, кто в семье в кого пошел, и ее порадовал факт того, что младшие дети охотно тянулись к отцовской лаборатории с самых ранних лет.
И все  это время международная ученая  общественность рукоплескала гению, и ничто не могло изменить того ощущения несгибаемости, упрямства, с которым он шел к цели. К цели, которой она не могла понять, но о которой знала совершено точно…
***
Когда ее старший сын взлетал выше, чем птицы, она захлебывалась гордостью и слезами. Когда ее старшая дочь стояла рядом с  отцом на конференциях, она ощущала себя совершенно счастливой. Когда младшие дети с легкостью занимали призовые места на научных олимпиадах, она испытывала несоизмеримый восторг, но все  это время  она смотрела в глаза своего главного в  жизни человека, и видела там мир, в который безнадежно влюбилась столько лет назад. А глаза его были все мрачнее и мрачнее день ото дня, и она никак не могла понять, отчего же померкло над ней небо…
И вот он перестал спать, он перестал есть, закрывал двери в свой кабинет, и сутками читал там старые, пыльные книги, не следя за часами. И все ее просьбы о том, чтобы просто сказать ей, что меж ними пошло не так, он оставлял без внимания. Не брезгливо, он просто бесконечно искал нечто. Что-то неясное, кажется, то, чего не могло и быть в природе, но зачем – она не знала..
***
Эти бесконечные нервы. Он становился мрачнее день ото дня, и никогда прежде не позволявший себе даже повышать голос, ее муж впервые рявкнул на детей, не на шутку перепугав семью. Он плохо спал, во сне он бесконечно что-то читал, как мантру, и помочь ему Венера просто не могла. Что-то меж ними натянулось до предела, он не слышал ее, а  она  отчаянно колотилась в  невидимую глухую стену. Их связь стала таять на  глазах, но даже услышать своих детей он словно не мог. То он испытывал к  ним щемящую нежность, доводившую, кажется его самого, то совсем не находил на них минуты, раскачивая их психику сам того не желая, конечно. А что же Венера…?
Она то не видела его сутками, то получала все его внимание сразу. Быстро, отчаянно и даже  болезненно, словно все было в последний раз, скомкано, впопыхах, слишком грубо для человека, которого она знала столько лет и с которым  она прожила все  это время…
***
А затем он уехал, уехал зачем-то так резко, словно от этого зависело что-то очень важное. Он все таскался с этой магической книгой, как  одержимый, он все писал эти символы, ими было исписано в  доме, кажется все, и Венера уже  боялась их. И боялась того, что поглощало ее гения. Того безумия боялась, с которым он любезно уживался, гробя себя…
***
И вот он здесь, по ту сторону толстого стекла, похожий на мираж, будто и не он вовсе. Но нет, это он, она узнала в нем все, и это был он от макушки до пяток.
- Тэдди…, Тэдди, что они с  тобой сделали, что с  тобой сделали эти волшебные книги…?! – кричала она, бессильно колотя по стеклу, которое равнодушно встречало ее слезную истерику своим холодком пока ее муж был там, зависнув в воздухе, как жуткий призрак.
Его глаз, сверкавший в темноте электрически-голубым светом и шрам на поллица не оставил ей сомнений, что он открыл-таки Ящик Пандоры, он смог прочесть ту книгу, и смог узнать какое-то слово, слово, которым  он бредил, которое  он искал долгие месяцы. Но…зачем?
Что думал он себе, глядя, как его жена в истерике бьется в стекло, снова и снова пытаясь достучаться, как через стену, ставшую осязаемой. Были ли у него мысли о том, как завести этот разговор, и как объясниться…?

+1

3

Eyes Closed - Ludovico Einaudi
Магия - это наука, выстроенная по своим, непознанным человечеством законам. Таддэус повторял это сам себе каждый раз, когда пыльные страницы древних манускриптов заводили его в тупик, и каждый раз - когда они неохотно приоткрывали завесу тайны, сдаваясь под натиском его гения. Он точно взламывал сложнейший шифр, из тысяч мельчайших кусочков складывая по буквам послание. Послание тому, кто ищет знание, кто не остановится ни перед чем, пока не достигнет своей цели. И эта бесконечная вереница бессонных ночей казалась такой незначительной жертвой среди всего остального... Сивана не жалел ни денег, ни средств, ни себя самого - и, увы, не жалел и собственную семью. Любовь, тепло и искренность, что поселились в их доме с первого же дня, что нашли отклик в его беспринципной, проданной науке душе с легкой подачи Венеры, действия старшего Сиваны и их тоже бросили на жертвенный алтарь.
Он не хотел, чтобы всё было так. Его погоня за неизведанным была ни капли не похожа на предыдущие научные поиски, что приносили ему мировую известность и очередную премию, открывая человечеству фундаментальное устройство их Вселенной или же переворачивая с ног на голову их жизнь своими изобретениями. Гордыня ли его вела вперед за новыми открытиями, алчное ли желание узнать всё, что только может дать ему мироздание, в один момент это стало такой незначительной суетой... Таким фарсом, когда Таддэус оказался один на один с тем, что до сих пор благосклонно ему открывало постранично тайны их мира, но вдруг насмешливо оскалилось, потребовав за это свою цену. Ту цену, которую он не готов был заплатить, не хотел, попросту не мог, никак, ни за что! И что он мог, так это бросить вызов злому року, что уже простер свою когтистую длань над его семьей.
Это уже была не игра ради очередной побрякушки на полку, на потеху своему самолюбию, нет. Здесь ставка была слишком высока, и времени на раздумья не оставалось, оно текло сквозь пальцы, даже пойманное за хвост и посаженное в колбу: "очередной прорыв", как писали в газетах, не принёс Таддэусу ни радости, ни удовлетворения - его попытка обернуть время вспять и предотвратить трагедию его семьи потерпела крах. Как будто лишаясь важной переменной его невидимый оппонент вводил две-три новых, ведя с ним игру собственного изобретения, правила которой оставались неизвестны, а результат - неизбежен.
Сивана знал, что расскажи он о причине своего, мягко говоря, беспокойства жене и детям, и всё будет кончено. Они не поверят, не захотят верить в такой исход - а в душе поселится страх, и с каждым днём он всё будет расти, пока.. пока он не смирится с этим, согласившись последние отмерянные им дни провести так, чтобы запомнить навсегда. Запомнить каждый жест, каждый взгляд и голоса своих любимых.. Венера, его драгоценная Венера была бы ещё более чуткой и нежной, и в голубых глазах, что всегда смотрели на него с бесконечной любовью и обожанием, поселилась бы глубокая печаль и тоска - и как бы тщательно она ни скрывалась, Таддэус видел бы. Они прожили вместе уже полжизни, и это не фигура речи, нет, на самом деле так, и он знал свою жену от и до, а она никогда не скрывала от него ни малейшей частички своей души. А их дети... Как это ударило бы по ним, он боялся и представлять. Едва начавшим жить, молодым, которых вдруг отец, знающий всё и никогда не ошибающийся, ставит перед фактом, что ещё немного - и их жизнь оборвется, а он впервые не может сделать ничего, чтобы спасти их... Надо ли объяснять, почему он так отчаянно цеплялся за каждый шанс, даже самый невероятный?
***
..Таддэус слышал каждое слово, бьющееся в стеклянную преграду между ним и Венерой, не улавливая ни звука, не читая по губам – он просто знал, и от этого знания не становилось легче. Напуганная, колотящая по холодному стеклу своими ладонями, пытаясь ли преодолеть эти несколько сантиметров, разделяющих их, или достучаться до своего мужа, и это полностью на его совести. Желание спасти и защитить свою семью – самоотверженное и искреннее, но привело-то оно вот к чему. Он знал теперь намного больше, мироздание раскрыло перед столь упрямым искателем свою самую загадочную сторону, вложив могущество в его ладони, но слова сейчас упорно застревали в горле. И даже то мерзкое многоголосие Грехов, - настоящих, осязаемых, уж кто бы мог поверить, - что стали его постоянными спутниками вместе с этой силой, заглушила бессильная истерика его жены, испуганной бабочкой трепещущей напротив, за стеклом.
Когда спадал этот морок, и время, невидимый и безжалостный погонщик, на мгновение переставало тянуть за удила, Сивана оглядывался вокруг, встречая обеспокоенные и испуганные взгляды своих самых близких. Непонимание, злость, усталость... И вот теперь - неподдельный страх, окативший его точно ледяной водой. Венера, его милая Венера вела его вперед, к цели, точно путеводная звезда - желание сберечь её любой ценой и привело Таддэуса на этот путь. Но.. это страх в её заплаканных глазах, его отражение в них: изуродованный шрамом, с неестественным глазом, зависший прямо перед ней. Он остается неподвижен, словно растерявшись, обретя то, что искал, но совершенно не зная, что же делать теперь. И протягивает руку к ней навстречу, ладонью накрывая промерзшее стекло и обессиленно прижатую с той стороны хрупкую ладонь - какие же у неё маленькие руки... Сам делает шаг вперед, сквозь ту непреодолимую преграду, что возвел меж ними, совсем не желая того.
- Венера, милая.. - О, как хотел Тэд сказать, что всё отныне будет хорошо, что тот кошмар, в который он втянул их, наконец закончился. Как хотел он в это верить сам, и точно знать, что не навлек беду другую, пострашнее.. Всё, что он мог - попытаться объясниться наконец. Пройти сквозь толщу прочного стекла, будто бы и не существовало его вовсе, точно он и вправду лишь призрачный морок, но разве прикосновения призраков вполне себе осязаемые и такие знакомые? Таддэус ловит руки своей возлюбленной прежде, чем та успела бы машинально отшатнуться, ловит бережно, пряча в своих огромных ладонях. Ступает на пол, и только шрам да правый глаз его сейчас отличают от того Сиваны, что всегда и был, каким он был для неё. Она не слышит тех, что  и сейчас продолжают нашептывать ему свои речи на ухо, не знает, какой ценой обрел то могущество, что и не снилось многим.. и впервые с того момента, как они с ним заговорили, не слушает их и он сам, всё своё внимание отдав Венере, ожидая.. чего угодно, на самом деле, любой реакции, что последует и что он заслужил - и только тихонько гладит большими пальцами тонкие запястья, пытаясь хоть чуть-чуть унять ту бурю, что поднял в её душе своим появлением.

+1

4

С Венерой все всегда было идеально, безупречно. Репутация  хорошей девочки, умницы, красавицы, под ноги которой упал целый мир. Руками доктора творилась история, но прежде всего рядом была она. Она была рядом всегда, она  готова была быть рядом вечно. И она  никогда  не нарушала данного обещания.
И ей стоять рядом с  богом было легко, как  никогда. Даже, если этот бог был странным, говорят, что был психопатом, но Венера никогда не ощущала себя не комфортно с ним рядом. Она делала его лучше, с ней  он становился намного спокойнее, немного тормозил свои маниакальные наклонности, и, конечно, для нее он был несравненным, неподражаемым, неповторимым и совершенно идеальным. Он был таким только для нее, без любых других вариантов.
***
- Какой  он несносный, Господи, что за  характер... - его секретарь в который раз повторял эту фразу, но она улыбалась потому, что знала его характер лучше, и никогда не замечала в нем несносности. может, странность, но не несносность. Да и потом его секретарь знал его с рабочей стороны, а у рабочей стороны  доктора Сиваны не было ни компромиссности, ни мягкости.
Девочка-прелесть, ради которой затевались дорогие рестораны, пышные свидания, невероятные букеты, изысканные десерты. Девочка, которая так  нравилась ему, похожая на драгоценность, которая  не знала бы отказа  ни в чем, будь она балованна и требовательна. Девочка, которая его заворожила, заколдовала, задурманила ему голову хлеще, чем выдержанное вино, не приложив к тому  никаких усилий. Просто появившись в его жизни.
О, это был тот самый случай, когда он внезапно менял свои приоритеты и смещал их с рабочих моментов в сторону личного отсутствия на своем рабочем месте. По нему скучал горизонт, по нему скучал полированный черный стол, по нему скучало перо в подставке и часы на стене. Это случилось внезапно и все замерли в растерянности, помня, что такого прежде просто не случалось...
***
Венера помнила его таким, каким впервые встретила, пронеся эту память сквозь все эти годы, и она принимала его таким, каким он был. Безоговорочно вверивши ему себя, она подписалась под тем, чтобы стать женой гения, которого не все понимали, не все принимали, но с которым так или иначе считать были вынуждены все. А был ли гений так сильно оторван от мирского и насущного? На самом деле нет, доктор был живым человеком хотя и его социопатические наклонности то и дело подливали масла в  огонь в  вопросах его неординарности. Но... кого это волновало, если для большего числа людей  он был просто человеком  из новостей, мужчиной в дорогом костюме на дорогой машине, с которым Судьба  никогда их не пересечет? В том-то и был парадокс: его так или иначе знали все, но его в то же самое время  никто толком и не знал. Не знал толком, ни каков он, ни почему  он, ни для чего он. Но она знала. Венера  знала все, для нее не было никакой тайны в личности ее горячо любимого супруга. И она всегда отличалась бесхитростностью, прямотой и чувственностью в  отношениях с  этим странным человеком. Человеком, которого при всем желании нельзя было коснуться кому-то другому. Не слишком терпящий близкий тактильный контакт, с завышенными требованиями к себе и к миру, с высоким уровнем брезгливости, с легкостью ставящий на  одну чашу весов великое благо и не самые благовидные методы, способные помочь ему в достижении такового... ах, этот эксцентрик от мира науки!
Но для Венеры это был иной человек. Такой всегда открытый и понятный, понятный где-то на уровне глубокой интуиции. Она могла предсказать любую реакцию своего мужа, спрогнозировать любое его поведение, выдать заранее все варианты  ответов, которые он может выдать на  любой вопрос. И она никогда  не была его тенью, не стояла  позади, заслоненная им от зенита его же славы. Она была рядом, так  близко, что, казалось, могла бы сгореть в этих лучах. Но она грелась в  них, ведь для него ее свет был куда ярче. Он был им ослеплен и этот свет вел его вперед, окутывал его, согревал, как ни какое иное светило...

***
Когда  она увидела его там, за окном, словно призрака, ей стало плохо. Не страшно, но плохо. Ей стало так одновременно горько и тяжко, что защемило в груди. И что-то тогда екнуло у нее внутри - магия, это была магия потому, что никак  иначе  это не укладывалось в ее понимание и в его образ прожженного скептика. И вот он оказался там, на головокружительной высоте, ломая  все законы физики, которые  она могла  только знать, прожив с ним столько лет. Столько? Чуть больше  двадцати на самом деле. Чуть больше, чем было ее старшему сыну, если говорить еще предметнее. Это все же не был испуг, это было полное непонимание, отчаяние, истерика, но только не страх. У нее не было перед этим человеком страха, никогда она  не боялась его и никогда не ставила под сомнение факт того, что Таддэус Бодог Сивана  не может быть с ней  нетактичен, груб или жесток. И потому  она не попятилась назад, потому  она забилась о стекло, стремясь дотянуться  до него через эту толщу совершенно-прозрачной материи. И она не отшатнулась даже тогда, когда  он прошел сквозь это стекло, ломая любую логику,  когда он шагнул ей навстречу - такой  же, как и всегда, но в то же время какой-то иной.  Ах, нет, ей показалось - это же он, конечно, это был он и никто иной  не мог бы быть на его месте, она  отличила бы его от двойника с легкостью, примечая все его жесты и самые неприметные движения. Это был ее муж. Было ли ей  от этого жутко? Нет, горько было, все еще было очень горько. А, когда  он прошел сквозь стекло, как мираж, она  не отшатнулась, и, когда  он сжал ее хрупкие ладони в своих - не помыслила даже  отступить назад...

***
- Тэдди, - она даже сейчас не называла его иначе, ей  не нравилось короткое и грубое на ее слух "Тэд", какое-то тягуче-пренебрежительное, застревавшее в зубах.
Она подняла на него взгляд, смерив свою истерику и дрожь, как могла, и застыла. Этот глаз, этот шрам, и все  это на его лице. И... нет, она не начала биться в истерике снова, она потянулась к нему всем своим существом. Она приподнялась на мысочки, как-то совершенно незаметно выпутав руки, и потянулась ладонями к его лицу. Обнимая его, она снова и снова не делала ни шагу назад, даже не думала отринуть его, оттолкнуть. Нет, она снова шла ему навстречу. На самом деле, когда она  гладила  дрожащими пальцами его лицо, она разрывалась между тем, чтобы зарыдать во весь голос и между тем, чтобы тихо заплакать. Но ни того, ни другого она себе не позволила сейчас, она не могла быть слабой, когда он был рядом потому, что сейчас ее слабость не могла бы ему помочь. Слабость в критической ситуации, уныние и жалость к себе не помогает, нет, она  только подламывает волю. И она не посмела показать ему еще больше слез, чем уже неосознанной показала...
Тэдди, этот... этот... Ну, подумаешь, шрам, это так просто убрать... он тебя не портит... - она не  принимала  то, что видела. Она  отрицала  этот страшный глаз и шрам через поллица, и  отрицала  она все  это только потому, что так была устроена ее психика, такой ответ она  давала  на всю эту ситуацию.
Ее  тонкие пальцы прошлись вверх по его скулам, подушечками левой руки она очертила  этот глубокий шрам снизу вверх, задев его ресницы, и, казалось, что даже дрожь в руках у нее унялась. Она шарила по его лицу глазами, шептала его имя, как под гипнозом.  И все еще не верила или даже не видела тех изменений, которые с  ним произошли. Неудивительно, для нее  он был все еще  любимым мужем, дорогим и близким ей человеком. Но скоро ее сознание вернулось из своеобразных сумерек, и она поджала губы. На  глазах у нее навернулись слезы, но позволить себе такую слабость она не смогла и сейчас.
- Любимый... что случилось...? - в  голосе ее звучала  дрожь, она максимально приподнялась на мысочках к  нему, как можно ближе, всматриваясь в его лицо, прямо в  глаза. Она впервые заметила, что на нем не было очков, впервые пристально вгляделась в  это сверкающее око. - Господи, Тэдди... скажи мне, что это - сон, скажи мне, что все в порядке...
Но он не мог ей сказать, что все  это - сон, все было явью, и она сама это понимала, медленно, но к  ней приходило это осознание. И тогда  она начинала кусать губы, но и это ей  не помогло отделаться  от морока. Потому, что никакого морока просто не было...

***
- Пожалуйста, скажи мне, что случилось... ? Что случилось...? - она бессильно висела на его шее, она не могла его отпустить, боялась, что вот-вот он исчезнет. И, как маленькая  девочка, висела у него на шее. Как когда-то, когда их встречи вынужденно переносились из-за его научных трудов, и ей приходилось ждать несколько дней или недель прежде, чем они встречались снова.
А что он мог ей сказать тогда? Что мог рассказать? Как Семь Смертных Грехов вошли в его тело вместе с этим грешным оком и теперь он - волшебник? Для нее  он был, продолжал оставаться  мужем, любимым мужчиной, отцом ее детей, но никак  ни волшебником. Он был для нее богом, но его божественной силой была сила науки, а не все эти сказочные чудеса. Но Венера была  готова услышать от него все, что угодно, только бы  он заговорил с  ней, заговорил, как  говорил всегда, с  теми же интонациями, с тем, чтобы подбирать те же слова. Она все еще была с  ним рядом даже, если ему казалось когда-то, что это было не так. Казалось ли ему такое? О, когда  они шептали ему что-то на ухо - да, ему могло казаться все, что угодно.
Никак она  не могла его отпустить, у нее уже пальцы затекли, впившись в лацканы его пиджака, но она совсем не могла найти в себе сил отпустить его от себя. Ей казалось, что они не виделись целую вечность, но на самом деле он сам отправил ее и детей подальше, находившийся в состоянии какого-то острого состояния, вероятнее всего - психоза. Когда  он метался и искал что-то, бредил чем-то. И она ему  тогда подчинилась, а теперь винила себя  за это, почти до крови раскусав свои губы. Она  хотела  дать ему время прийти в себя, он был человеком импульсивным и ей казалось, что ничего не случится, но случилось нечто, чего она  не могла ни понять, ни простить себе. Венера еще никогда не вжималась в него с таким отчаянием, как сейчас, никогда прежде  она так не хотела хоть на секунду разжать пальцы, боясь его упустить. Он смог пройти сквозь стекло, а что ему теперь стоило пройти сквозь нее? Все, чего она сейчас  боялась - упустить его , она  боялась, что он утечет сквозь ее пальцы, как дым, как мираж, как видение. Теперь он мог это сделать, а смириться с этим пониманием ей мешало что-то очень глубинной, даже не  логика, нет, скорее ее чувства к  этому человеку. С ним творилось то, что она  не могла себе  объяснить, а  он... , а он не находил слов, возмможно, чтобы  это сделать? или не мог это пока  объяснить и себе самому...?

+1

5

Это было так непривычно Таддэусу - не суметь подобрать нужных слов, не иметь возможности сказать хоть что-нибудь, объяснив ситуацию и сделав её простой и понятной, как это было всегда. Открывая всё новые фундаментальные законы устройства мира, он умел рассказать о них так, что это будет захватывающе, что суть очередной страницы в руководстве пользователя к нашему мирозданию поймут и лучшие умы человечества, и простая общественность. И теперь своё бессильное молчание он почти приравнивал к поражению. Он был непревзойденным гением науки, самым смелым и успешным изобретателем, создающим то, о чем даже мечтать многие не смели, но то, что произошло с Сиваной теперь, не укладывалось ни в какие рамки, как бы далеко он их не отодвигал своими достижениями. Магия - такая же наука, и сильно продвинутая технология в понимании обывателей есть магия? Полно же, это если и правда, то лишь отчасти. Изменение одной лишь волей всех законов физики ещё можно увязать с научными методами, можно даже выстроить целую теорию о том, как это сделать - вывел же Таддэус формулу, позволяющую проходить сквозь стены, словно и не было там их никогда. И всё будет выглядеть вполне себе логично и естественно, он ведь не идет против существующих физических законов, просто использует тот, который стоит на ступеньку повыше, которому подчинено их взаимодействие. Его воле покорилось даже само Время - но, увы, так и не стало ему союзником, пусть он и поймал его в пробирку, доказав, что и пресловутое "четвертое измерение" подвластно воле человека.

   А вот Смертные Грехи Человечества уже не так просто объяснить с точки зрения науки... Наука вообще не допускала существования чего-то подобного, все человеческие поступки, даже самые неожиданные, их мотивы и последствия раскладывая по соседствующим друг с другом полочкам биологии, физиологии и психологии, а не приписывая их каким-то эфемерным сущностям. Богу, Дьяволу, грехам или добродетелям, самым разным духам самых разных религий - всё это отметалось как пережитки прошлого и банальное нежелание людей брать ответственность за свои действия. Так просто сказать "меня бес попутал" и тут же скинуть с себя этот груз общественного осуждения и заткнуть собственную совесть, оставаясь в своих и чужих глазах несчастной овечкой, которую-де просто повел не по тому пути не тот пастух... И что же, все слабые духом могут возрадоваться и продолжать винить во всём уже не такие и эфемемерные Грехи, раз один из самых эксцентричных ученых современности доказал и их существование? О, это вряд ли, они были надежно спрятаны, темницей им стали собственные окаменевшие тела, оставленные на Скале Вечности. Ещё одно открытие Таддэуса Сиваны, потерянное тысячелетия назад, о котором и не мечтали даже современные люди, но которое было известно в далекой древности. Пожалуй, древние цивилизации и вправду знали больше, чем вмещалось в их головы - и вот результат безумных поисков доктора, ушедшего в них с головой, когда надежды кроме как на магию больше не осталось. Он нашёл ту силу, что играючи может перекраивать этот мир, и обуздал её, словно бы всегда умел с ней обращаться.

Бог мира науки, он стал им на самом деле...

...Им восхищались, его уважали, его боялись, и всё это заслуженно, а теперь в его руках такое могущество, которого нет ни у кого.

Переиграть саму Судьбу, надо же, это ещё никому не удавалось...

   ..Венера всё шепчет его имя, сокращенное до ласкового и мягкого "Тэдди", словно бы других вариантов для неё никогда не существовало - ни твердого и сухого "Тэд", ни полного и слишком официального "Таддэус". И её дрогнувший голос становится маяком для воспаленного сознания, которое опутывали своими сетями голоса чужие, скребущие изнутри черепную коробку. Семь, все семь грехов дурманили доктору голову своими речами, вытаскивая из самых мрачных закоулков его личности то чудовищное, что усыплено было на годы и лишь недовольно ворчало на окружающих, они подтачивали его каменные оковы точно так же, как истощали собственные клетки, чтобы... Чтобы что? О, определенно, у них были свои цели, для достижения которых им нужен Сивана, и он даже сам понимал что его используют, но закрывал глаза, отметая как ненужное, стоящее его внимания сейчас ровно столько же сколько пыль под ногами.

   Не знал лишь, толчок каким событиям дал своими действиями, и что они уже не маячили где-то там, в мареве будущего, а стремительно перетекали в настоящее.

   Сейчас Таддэуса интересовало не это, его настоящим была эта комната, эти дрожащие в усталых глазах слезинки, которые Венера пыталась удержать, не позволяя себе разрыдаться прямо перед ним, - даже если это казалось естественным, - и которые доктор бережно смахивает подушечками пальцев, своими ладонями обрамив лицо своей жены. Ничего не отвечая на как мантру повторяемое ею "что случилось..?", глупо было бы отрицать всё и прятаться за абсолютно ложным "ничего не случилось" - Венера и каждый из его четверых детей своими глазами видели, что с отцом что-то происходит, его секретарь, члены совета, подчиненные.. Хотя, по правде сказать, мнение последних его никогда не интересовало, а с мнением своей семьи он в этой безумной гонке с судьбой, когда впереди замаячила финишная лента, перестал считаться, искренне веря - нет, зная, - что на правильном пути, и теперь попросту не может остановиться. Быстрее, ловя утекающее сквозь пальцы время, прежде, чем и эта дверь захлопнется перед ним...

   - Теперь всё будет в порядке. - Вполголоса успокаивает Сивана свою жену, даже если эти долгожданные слова не возымеют никакого эффекта вместе с тем, что она видит перед собой. Вряд ли всё это вписывается в рамки понятия "в порядке", каким бы эксцентричным он не был. - Так было нужно.

   Всего три слова, вызывающих только больше вопросов: зачем нужно, кому и почему, но больше Таддэус пока не мог себе позволить рассказать - ни о первопричине, что толкнула его на этот отчаянный шаг, ни о том, как это случилось и что случится потом. В его не одурманенном речами Грехов сознании "потом" практически не отличалось от того, что было всегда, о таком многие только мечтали: чтобы желаемое совпадало с действительным. У Таддэуса Сиваны это желаемое уже было в руках, его он держал бережно в своих ладонях, не позволяя никому и ничему побеспокоить его истинное сокровище. Неудивительно, что даже когда само мироздание захотело это отнять, он не смирился ни на мгновение.

Он готов был весь мир стереть в пыль, лишь бы найти способ уберечь своих родных, уничтожить любого, кто посмеет посягнуть на них...

По щелчку пальцев превратить в пепел.

"З а м о л к н и т е."

   О, эти одному ему слышимые голоса не упускали ни единой возможности добавить красок его мыслям, аккуратно пытаясь направить в нужное русло - и если бы они доктору не были бы так сейчас нужны, то такая дерзость не осталась бы без внимания. Удивительно эффективная тактика: не вкладывать свои мотивы и желания, а раздувать из угольков в настоящий пожар те, которые уже есть, грамотно и вовремя... Был бы Сивана чуть более восприимчив - и это уже обернулось бы катастрофой, но он чутко отслеживал попытки запустить когтистые лапы Грехов в свой разум. И, на удивление, сейчас они покорно замолкали - до поры, оставаясь лишь спутанной мешаниной слов где-то на границе восприятия.

   - Не бойся, я никуда не денусь. - Шепчет он уже Венере, наклоняясь так близко, что слышит - даже не чувствует под пальцами, - как колотится её сердечко, видит, как дрожат в кровь искусанные губы и вновь подступают слезинки к выплаканным глазам, и с него спадает этот непонятный морок, оставляя под собой никого иного как человека, растерянного и переживающего за свою семью, за то, что заставил их так волноваться. И это ещё мягко сказано. "Я так соскучился," - признается доктор искренне, прижимая к себе Венеру, такую хрупкую в его руках, и обнимает так знакомо, будто и не случилось этого всего, будто бы не он держал сейчас в своих ладонях силу, способную практически на всё, делает это без тени страха, ведь ей он навредить не может ни в коем случае, и он это знает.

+2

6

Было нужно. Кому было нужно, для чего было нужно? Какой ценой  он заплатил на самом деле? Ведь что-то ей подсказывало, что глаз - лишь вершина айсберга, но тогда она пойдет на дно с этим кораблем - это было ее решением, и она приняла его давно...
- А куда ты можешь деться...? - она сказала  это вслух с какой-то совершенно детской интонацией и замолкла, безнадежно всматриваясь в его глаза.
Где-то когда-то она читала про какие-то заколдованные глаза, в которые нельзя смотреть, а то твою душу заберет злой дух или джинн. Но сейчас  она не в силах была оторвать взгляда, но не магический глаз пленил ее, а острый страх, который  она испытывала не в присутствии мужа,а в его длительном отсутствии до их встречи сейчас. Она была все же в смятении больше, чем пыталась показать ему. Ей казалось так правильно, плакать сейчас было бы ниже его достоинства, и она не хотела его унизить своей слабостью. Она клялась - в  болезни и в здравии. в богатстве и в бедности, пока смерть не разлучит их...
С самого начала она знала, что выходила замуж за икону, за  образчик странностей, но это никогда ее не пугало. Никогда, но теперь она была напугана. Напугана тем, что с ним на самом еле случилось и чем ему это грозило. Ему, ни себе, Господи!
Да  она кровью, казалось, расписалась, когда связала свою судьбу с этим человеком, и была счастлива тому. Гордо подняв голову, она шла рядом с  ним, никогда после него, воспеваемая его гением, как муза. Он смотрел только на нее оттуда, с пьедесталов славы, каждый миг он смотрел на нее, он ее, казалось, проглотил, сделав своей частью. И она, словно дева, скормленная чудовищу, всецело посвятила себя этому человеку. Ни нормальному, ни серому и заурядному, а неясному, далекому, как космос, безгранично таинственному.
- Только скажи мне, что ты вернулся, где бы ты до этого не пропадал, любимый... - она уткнулась носиком в его грудь, вдохнула совершенно знакомый запах тяжелого и пряного парфюма, смешавшегося с запахом ночной прохлады, огладила хрупкими пальчиками его плечи. Не плакала, не смела, когда так хотелось потому, что он был здесь, а ни где-то еще.
Она еще не понимала, как ему удалось пройти сквозь стекло, разрушив для нее все, даже незыблемую силу законов физики, и, казалось, что ей сейчас было плевать. Но она сжимала пальцы, чтобы длинные ногти пару раз впились в ладони.и  она могла бы проснуться, если бы видела сон. Нет, все, что с  ней происходило, происходило с  ней на самом деле. В конце концов  в нем ничего не поменялось, ни жесты, ни запах, ни голос. Только глаз, но...какая в сущности это была мелочь...
Прожив с доктором более двадцати лет, она был заметила, если бы в нем изменилось что-то еще. Если бы это был кто-то иной она бы тоже почувствовала. Перед отъездом она видела  этого же мужчину, маниакально нарезавшего круги по комнате, но тогда она думала и полагала, что это был какой-то приступ, какой-то поток сознания. который  она впервые не могла понять, и боялась понять. То, что ее супруг подпадал под описание психапатической  личности она прекрасно знала, но ее никогда не  останавливал тот факт потому, что рядом с ней он радикально отличался от того доктора Сиваны, какого видело абсолютное большинство. За все  эти годы с ней рядом был истинный демон, и преклонялся  от лишь перед ее светлым образом, она не могла ошибиться, сделав свой выбор, не могла...
***
- Доктор, Вы меня любите...?- спрашивала блондинка напротив с ангельски-голубыми глазами, немного нервно гоняя соломинкой сливочную пенку в большом стакане с милкшейком.
Ее белое летнее платице было совершенно воздушным, лаковые красные туфельки на высоком каблуке, которые делали ее такой взрослой, были пренебрежительно сброшены на пол, и она с ногами сидела на красном диванчике. Она была похожа на диву с киноэкрана, стреляя подведенными глазками в его сторону. Туго собранные высокий хвост волосы играли на солнце, буквально светились золотом...
Ее звали Венера, как древнеримскую богиню, и она была совершенно прекрасна в своей чистоте. Она была девушкой с обложки, которую не интересовали самодовольные мужчины, похожее на кавалеров из женских бульварных романов. ветреные мальчики тоже ее не интересовали. Но мужчина, что сидел напротив нее, и смотрел на нее совершенно по-особенному был ей гораздо милее всех прочих.
Летний дождь не мог испортить ее милое свидание, на которое у него было в запасе два-три часа, но ей всегда хватало этого времени, чтобы побыть рядом. Она жадно слушала каждое его слово, она смотрела на него, тая, как кубик льда в жаркий полдень, и улыбалась ему, как никому другому никогда прежде. Похожая на ослепительно-белый цветок, она изо дня в день врастала в него, пропитывалась его ядом. Ей нравился его запах, его цвет, его звук и вкус все  больше и больше. Ей нравились эти долгие прощания на пороге ее дома, ей нравилось, как терпелив он был с ней, как увлечен ей он был, ей нравились эти уютные вечера и разговор ни о чем за чашечкой терпкого и крепкого сладкого чая. Ей нравилось ожидание встречи, словно она ждала бури, и нравилась безумная захлестывающая ее радость, когда он держал ее за руки. Стандартная история, конечно, все было и до нее, но ей казалась эта история ярче и глубже чем все, что она видела и знала. Это была ее история, конечно...
***
- Тэдди... Ты меня любишь? - она внезапно спросила это также тихо, почти с той же самой интонацией, но она знала ответ. Зачем спрашивала, конечно же, не сказала, но хотела проверить. О, эти загадочные женщины.
У нее больше не было страха разжать пальцы, боясь, что он ускользнет, как мираж, она благоразумно спрятала за спину ту руку, ногтями на которой впивалась в свою ладонь. И, отступив всего на полшага, она обратилась к нему самым нежным своим взглядом, каким она только могла смотреть на этого мужчину. Ответ был ей очевиден, но, когда она стояла напротив него, она совершенно точно знала, что солгать ей было выше его сил.
Она протянула к нему руку, чтобы найти его ладонь, сплестись с его пальцами своими. И ей в тот момент было все ясно, яснее, чем когда-либо. И все, что казалось ей каким-то неправильным в нем, чужим, все еще требовало обличения, чем бы оно не являлось Но оно могло подождать и ждало своего часа. Но она ждать никак не могла, особенно с тех пор, как перестала понимать своего супруга.
Ей никогда не составляло труда увлечь его за собой, но сейчас  она хотела просто увести его подальше от этого стекла, за которым шумел реальный мир, ей хотелось, чтобы настала тишина, и в ночной темноте ей хотелось поговорить с ним обо всем, о чем он захочет, откровенно, по душам. И пусть его не смущала возможность разбудить детей, во-первых, дети были довольно взрослыми, чтобы ждать о личной жизни родителей, во-вторых детей не было рядом. Она предусмотрительно отправила детей к дедушке, своему отцу, всех вчетвером. Ей руководил иррациональный страх и то, что она меньше всего хотела, чтобы дети видели ее нервозность и слезы Они и так задавали много вопросов, взрослых вопросов, совсем выбивавших ее из колеи. Вопросов, на которые она не могла ответить. Но сейчас было и слишком поздно, чтобы звонить им. к тому же она все еще не могла до конца смерить бурю эмоций в себе, ее раздирали противоречия и желание навзрыд кричать. Но она точно знала, что старшие дети были всецело на ее стороне, понимали ее, и взялись за младших, не сговариваясь. Задача была простая, но трудновыполнимая, учитывая, что семья была, как на иголках.
Она, как много лет назад, пальцами перебирала манжетку его рубашки, по привычке, и пыталась очень ненавязчиво увести от окна, в которое, как ей казалось, он мог бы снова выйти. Выйти и...? У нее сердце замирало, стоило ей представить что-то похожее, но всего несколько минут назад он ведь висел в воздухе перед ней по ту сторону толстого и ледяного стекла. Неважно!
Она еще не решила, о чем с ним говорить, но прекрасно видела, что им было что обсудить. Его исчезновение, его припадочное беспокойство несколькими днями ранее, его внезапное появление? Все вместе, но, очертив рукой апартаменты, она дала понять молча, что они одни. И, да, она была  тому рада, не факт, что дети перенесли бы такой стресс также мужественно, как их мать, даже будучи невероятно женственной особой. Нет, она не падала в обморок,но точно прибавила себе седых волос. Но она клялась - в  болезни и в здравии, в богатстве и бедности, пока смерть не разлучит их...
У нее дрожали ноги, без каблучков это было отлично заметно. Без лоска невероятно-красивых платьев, когда она предпочитала легкие халатики с ажурными рюшами, в ней появлялась совершенно другая женщина. Без идеальности и гордо поднятой головы,в  ней сквозила та самая девочка, которая украла его сердце, которую он разглядел за очень эффектной внешностью, пахнувшая молоком и печеньем. Он пал ниц не перед стервой в стразах, а перед богиней, как ему казалось обретшей земную форму, не терпевшую попыток преклонить перед ней колено.
И она так или иначе медленно и верно отводила его вглубь жилого пространства. В тишине квартиры, которую она старалась забить мягкой классической музыкой, чтобы не испытывать гнетущего одиночества, так кстати пахло ее духами - искрящийся персик, белая фрезия, теплые ноты какао, окутывающий запах, похожий на плотную пелену. Она как-то совершенно в  одночасье дотянулась до телефона, мешкая, писать или не писать сообщение старшей дочери. Лучшим способом аккуратно сказать и точно успокоить было бы отправить селфи, которые она периодически отправляла детям с совместных вылазок с мужем. Что ж, ей нравился этот мужчина в кадре, раскрытый с иной стороны в таких семейных фото. Никакого мрачного лоска, невероятного прессинга его мрачной харизмы, которой были пропитаны его фотосессии в прессе. Только ее Тэдди. Человек очень хищной внешности, окутанный вуалью ее неотразимости, менявшийся в лице за доли секунды.
- Дети решили навестить дедушку, знаешь? Я подумала, что недельку-другую они могли бы провести за городом... - она сказала  это, как будто ничего не случилось, из-под ресниц украдкой наблюдая за каждым его движением, - Я хотела скинуть Бьюте совместное селфи, чтобы  она перестала переживать...
Разве, она соврала? Но она и не могла объяснить детям отчего отец сам не свой, отчего он пропадал днем и ночью, а чего ей стоило только выслушать истерику старшей дочери о том, что ей казалось, будто дело шло к разводу. Впрочем, Джорджия выдала истерику куда сильнее, вцепившись отцу в руку и не хотела  отпускать. Мальчики были куда сдержаннее, но она не могла припомнить время, когда младшего успокаивал бы старший брат,а потом они вдвоем нарезали круги вокруг матери, боясь оставить ее на секунду одну.
Откровенно говоря, Венера боялась, что муж откажет ей в фото, оттого, предвосхищая его реакцию, ответила, что можно взять ракурс в профиль. Этот глаз, который ей казался каким-то дурным сном. точно бы  муж так запросто не показал детям. У него и сейчас на лице были темные очки. Он и прежде носил их, но для  этого были поводы. впрочем, какой повод она могла бы сыскать еще более весомым для темных стекол?

Отредактировано Venus Sivana (2020-02-25 09:17:10)

+2

7

Это их воссоединение было так не похоже на все предыдущие, и одновременно с тем его захлестывали те же эмоции и чувства, когда Таддэус раз за разом возвращался домой после продолжительных экспедиций, тянувшихся дни, недели, месяцы, когда он спешно покидал теряющиеся где-то в облаках зеркальные стены Сивана Индастриз с его слепяще-белыми коридорами лабораторий и обволакивающим полумраком его собственного кабинета, оставляя всё там, на столе, на исписанных витиеватым почерком листах, и мчался к той единственной, что занимала его сердце. К совсем юной девочке в трогательных платьях, которая искренне наслаждалась его обществом в эти короткие встречи и даже мысли не допускала о том, чтобы женить его на себе, - по крайней мере, именно в такой формулировке, - и после к его Богине, сказавшей заветное "да", навсегда скрепившее их прочнее любого металла. Она стала для него музой, вдохновляющей его на покорение новых вершин, стала домом, к которому он всегда возвращался, зная, что его ждут. Они оба приносили клятву - в болезни и здравии, в богатстве и бедности, пока смерть не разлучит...
Если разлучит.
Стоило ей лишь тенью нависнуть над семьей доктора, как он самолично пересмотрел последний пункт - никаких "пока", нет! Он практически держал мир на своей ладони, в его силах было возможно и сжать его в кулаке, дав волю тому жестокому гению внутри себя, и бережно оградить от любых напастей: лекарства от неизлечимых, казалось бы, болезней, совершенные двигатели и вечные источники энергии - всё, что только может себе представить человечество, о чем мечтали фантасты прошлых десятилетий и современности, всё это было для него не просто плодом фантазии, но идеей для воплощения. Неужели он так просто сдастся перед какой-то костлявой старухой?.. О нет, сколько бы козырей не было у Судьбы на руках, теперь Сивана легким жестом на ходу меняет правила игры, и с картами в своей ладони собирает флеш-роял.
- Никуда, meine kleine Maus. Никуда не денусь, я дома. - Заверяет он её, утыкаясь носом в копну рассыпанных золотом по плечам волос, вдыхая эту головокружительное сочетание её духов и собственного, едва-едва слышимого запаха, который можно было бы описать всего одним словом "родной", полжизни окутывающий его своим теплым спокойствием. Даже сейчас, когда Венера едва держится перед ним, его такая хрупкая, нежная и милая супруга, такая сильная в тот момент, когда от переживаний нервы натянулись до предела, врезаясь до крови тонкими струнами в её чистую душу.
- Тэдди, ты меня любишь?
Её тихий вопрос выбил бы землю из-под ног, пусть и на тысячные доли секунд, но только не у Таддэуса - потому что Венера уже знает его ответ, неизменный с того самого первого дня, как он прозвучал вслух, - даже раньше, - и самому доктору это прекрасно известно. Ему не нужно искать причину, по которой его жена повторяет это "ты меня любишь?", не нужно задавать встречных вопросов "к чему это ты?" или "почему ты это спрашиваешь?", это безусловно лишнее.
- Люблю, Венера. - Произносит Сивана, глядя сквозь темные линзы солнцезащитных очков, но глядя прямо в глаза своей супруги, точно летнее небо или морская вода какого-нибудь тропического рая - ярко-голубые и всегда смотрящие на него с удивительной теплотой, даже сейчас. Тем более сейчас. Вот уж где удивительная вещь, беспокоившая общественность и сейчас, и много лет назад, когда эксцентричного гения стали всё чаще замечать в обществе юной и совершенно очаровательной особы, чей взгляд обращался к этому мужчине не иначе как с искренним обожанием и бесконечной нежностью. Человек, окутанный мрачным ореолом и обладающий "ужасающим, невыносимым характером", вдруг преображался рядом с белокурым ангелом, которая недоумевала всякий раз, когда её спрашивали о том, как вообще она может с ним уживаться. Умоляли раскрыть этот секрет, которого и не было на самом деле. Венера покорила сердце доктора не каким-то секретным способом, а отсутствием оного: прелестная девочка, только-только перешагнувшая порог совершеннолетия, она оставалась собой всегда. Восторженная, открытая и истинно женственная. В ней не было этой режущей глаза наигранности, пропитанной фальшью жеманности, чем пытались завлечь Сивану светские львицы разной степени потрепанности жизнью: их фальшивые улыбки и стеклянные глаза за разговорами, не касавшихся величины грантов нобелевских лауреатов и ещё пары-тройки крутящихся около тем, искусственные лица, принимающие одно и то же выражение на всех... Венера же была совершенно иной, она смотрела на Таддэуса так, как никто другой - так он описывал ей потом это чувство, расслабленно перебирая длинными пальцами светлые пряди и чувствуя теплое дыхание у себя на груди.
Венера берет его за руку, сплетая пальцы в замок, крепко-крепко, точно всё ещё боится, что он исчезнет, растворится в черноте ночи, словно мираж, оставив её с ощущением, что всё это - лишь сон, мираж, игры воспаленного сознания. Но этого не случится, нет, и доктор ещё раз заверяет её в этом, придерживая супругу за талию и покорно идя следом, вглубь квартиры. С каждым шагом многоголосие незамолкающих Грехов становится всё более смазанным, напоминающим белый шум где-то на границе сознания. Они не исчезают, но разум Таддэуса игнорирует их, как мерное тиканье часов, давно висящих на стене, направляя своё внимание вовне. Всё точно бы замерло в моменте, когда он в состоянии помутненного сознания покинул дом, и только сейчас выдохнуло и пошло дальше: даже вещи, брошенные им в порыве, остались на своих местах. И казалось, вот-вот - и из темного коридора выглянет заспанная Джорджия или Таддэус-младший, как когда они "случайно" оказывались у дверей лаборатории, стоило отцу задержаться дольше обычного. Но нет, здесь только они вдвоем с Венерой, и Сивана пусть малость, но расслабляется. Всё ещё предстояло объяснить произошедшее, что с ним случилось, почему случилось, подобрать нужные слова, но... Это всё после.
- Они тоже изрядно поволновались... Да, давай. - Конечно, детям показывать то, что с ним стало, Таддэус не хотел. Когда отец сам не свой на протяжении нескольких месяцев, потом пропадает без объяснений и тут появляется со шрамом на пол-лица и со светящимся глазом, как в каком-то дурном сне... Пожалуй, это только сильнее бы взволновало их вместо того, чтобы успокоить. А так у него будет время подумать над тем, как рассказать об этом, а у его детей - немного успокоиться и смерить бурю эмоций, вызванную его возвращением, которая так или иначе всё равно грянет. Сивана привлекает свою супругу поближе к себе, прижавшись губами к её виску: в профиль не видно Ока, и сам этот нежный жест как нельзя лучше подходит для того, чтобы показать, что всё в порядке. Насколько оно может сейчас быть.
- Я по ним соскучился. И по тебе... - Тихо выдыхает мужчина, не меняя положения, только прикрывая глаза, когда гаджет сигнализирует коротким звуком об отправленном сообщении. Уже поздно, но даже если они ещё не спят, - скорее всего, - то не станут заваливать вопросами сразу, подождут до утра. И всё подождет. Каждая их разлука, будь то месяцы или пара дней, была слишком долгой, а обстоятельства нынешней и вовсе возводили это ощущение в абсолют, точно бы время шло иначе, в каждый час отмеряя по неделе. Но с каждой секундой рядом с Венерой, вот так близко, ощущая трепетание её сердечка кожей, это наваждение таяло. - Всё на своих местах, любимая... Всё возвратится на круги своя, не успеешь и моргнуть, и это покажется просто странным сном. Я здесь, и всё теперь будет хорошо...
Право слово, подождут и Грехи, много им чести будет представлять хоть каждого поименно, хоть всех разом, в первую очередь, подождёт и страшная воля Рока, которой Сивана бросил вызов. У них обоих нервы напоминали больше оголенные провода, истощенные порознь даже больше, чем если бы он всё же остался, но желание доктора уберечь свою семью и от себя самого в том числе было слишком сильно - хватило одного испуганного взгляда. Но что же, даже гении когда-то ошибаются. Не всем только Вселенная позволяет исправить ошибки.

+2

8

Конечно, он любит ее.
Он любил ее искренне, беззаветно, он любил ее, как никого другого. Он вернулся к ней, а, значит, любил спустя все эти годы. И потому ее вопрос носил символичный характер, это было его триггером еще со времен, когда  он впервые услышал этот вопрос, и работал этот триггер до сих пор. Срабатывал всегда, безотказно. И сейчас.
Милый фильтр персикового цвета, сладкой дымкой окутывающий секундную нежность - и фото готово, чтобы полететь доброй весточкой адресату. Прочитано оно было сразу, еще бы. И в  ответ была совершенно искренняя реакция из множества букв вместо звонка. Потому, что писать было уместнее и легче, когда в горлышке юной девочки вставал комок. Венера  точно знала, что писать было легче, чем говорить. Ей были близки те эмоции, которые сейчас обуревали ее старшую дочь, а потому Венера  дополнила сообщение нежными и успокаивающими словами, сообщив, что скоро они с папой приедут, скорее всего завтра, чтобы повидаться. Она  хотела бы, чтобы было именно так, о, как бы она  хотела этого, но все это должно было подождать, ну, хотя бы  до завтра...
Успокоив своих детей, точно зная, что это фото разлетелось по их телефонам со скоростью света, она сама успокоилась. Позволила себе поставить телефон на беззвучных режим и отложить его в сторону, что означало, что больше внимания  этот гаджет сегодня не получит.
- Я тоже очень по тебе соскучилась... не пропадай так внезапно больше.., обещаешь? - она спросила у него это тихо-тихо, будто боясь услышать отказ, и уставилась на него, не моргая.
Сперва  это был взгляд, напитанный настоящим страхом,но постепенно из него улетучивался страх, замещаясь чем-то другим, чем-то более простым, но честным. Она так  хотела прижаться поближе, как маленький напуганный котенок, чтобы заполучить все его внимание в конкретную минуту времени. Она мягко-мягко обняла его за шею, как всегда, когда ощущала себя в настроении побыть ласковой обольстительницей. Ей не приходилось никогда прикладывать никаких усилий, чтобы все его существо обратилось к ней, и сейчас ей  не стоило никакого труда поглотить его своим настроением. Еще бы, когда это было трудно для женщины?!
- Давай поедем к ним завтра, к моему отцу, к детям? Я так хочу, чтобы мы побыли все вместе... - она была искренней с ним, ласковой и очень откровенной, выцеловывая мелко-мелко его шею на границе с воротничком его рубашки, - ...В доме у папы все еще есть моя комната, и он не менял там  ничего с момента, когда я вышла за тебя замуж... ты же помнишь мою комнату? Хм-хм, белый мишка все еще ждет нас...
Разницы в возрасте между ними сейчас ушла, она стала неощутимой, не такой разительной, как раньше. Но она знала, что ему нравилось видеть в  ней все еще ту нежную и светлую, чувственную девочку. И эта девочка сейчас делала все, чтобы напомнить ему, как им было комфортно быть друг с другом с самого начала, всем им - ей, ему и их детям. Это была просьба открытым текстом остаться, навсегда остаться рядом что бы ни случилось. Она же не знала ничего о том, что толкало его бежать от семьи, ей  лишь казалось, что она теряет алую нить понимания, которой  она была пришита к нему все  эти годы. Она всегда была  той, кто понимал его, как по волшебству  знала, о чем он говорил, чего хотел, чем грезил...
Ей удалось очень легко освободить пуговки на воротничке рубашки от петелек, чтобы позволить себе немного осторожной ласки, она несколько раз огладила его по плечам раскрытыми ладонями прежде, чем попятиться, маня его за собой. Дальше  от неяркого света, глубже в мягкую темноту, которая  больше ее не пугала - ей не приходилось больше оставаться в этой полутьме  одной. Голубое свечение глаза смущало ее, но она не акцентировала на  этом внимания, старалась не акцентировать. Но там, за всем  этим, она находила свое успокоение, совсем такое же, как прежде...
Она старалась не рассматривать его глаз, всячески игнорировала его холодное свечение, одновременно зациклившись на нем мыслями. Смотрелось оно неприятно, слишком чужеродно, и обладало каким-то очень злым фоном. Смерив себя, она окунулась в  другие ощущения, в те, которые ей нравились куда  больше, мягко поглаживая лацканы его пиджака подушечками пальцев. Ей вдруг показалось, что стало слишком  тихо, слишком тепло и слишком привычно, как если бы все  это было уже много-много раз тому, именно этот момент. Пойманное дежа вю показалось ей странным и приятным одновременно, это пока было лучше, чем все, что с  ней происходило за последнее время. Ей хватило домыслов, переживаний и бесконечного переливания из пустого в порожнее, чтобы сейчас, наконец, успокоится. Внезапно и не в самый подходящий момент...
***
- Я не хочу спать, честно, - она поправила прическу, и прислонилась к его плечу, даже не поняв, что на самом деле она только что проснулась. - Сегодня такой сказочный вечер, мне так не хочется, чтобы он заканчивался...
Сморгнув сонливость, она уставилась в темноту, серебрившуюся снегом за стеклом автомобиля. Огоньки в темноте спросонья сливались для нее в блестящее полотно, постепенно разделяясь на отдельных светлячков. Каждый новый столб уличного освещения выхватывал из темноты невероятное серебро, вспыхивающее холодным блеском. Скоро Рождество, поэтому в воздухе бесспорно ощущалось волшебство. Оно было во всем: морозный воздух, аромат горячего шоколада, колючая тьма, из которой сыпались снежинки, украшения на улицах, яркие огни иллюминации, нарядные витрины и трогательные ленточки на красивых коробочках с подарками. Самое прекрасное время, чтобы мечтать с надеждой, что эти мечты обязательно сбудутся, если их загадать в заветный час.
Все казалось ей сном, все, что оставалось за спиной, готовясь прыгнуть в небытие совсем скоро. Уходящий медленно, но уверенно год принес ей много эмоций, подарил столько прекрасных моментов. И она готова была согласиться с тем, что этот год был лучшим, конечно же, самым лучшим...
- Уже поздно, да...? - она часто терялась во времени, не понимая, как течет по зиме пресловутое время. И, немного отстранившись, она  обратилась взглядом к доктору, на плече которого она кемарила все  это время. Отпираться было бессмысленно, конечно. - ... Если честно, то мне нравится долго прощаться, я чувствую себя такой дурочкой, но я каждый раз хочу долго-долго стоять на пороге, глядя Вам в глаза, доктор...
Юные трогательные особы - такие очаровательные, мужчины падки на этот магнетизм, но она все еще  отличалась от всех прочих. Она не стеснялась иногда сказать ему, что она ощущала себя такой дурочкой рядом с  ним. Не дурой, а дурочкой, ловя себя на каких-то глупостях. На  глупостях, которые свойственные влюбленному человеку.
Это было еще вначале, когда прошло жаркое лето, пролилась дождями осень, а потом свое место по праву заняла зима, которая  долго не начиналась. Но белый снег лег, и расставил все на свои места. И вот она уже ждала рождественского чуда, наслаждаясь своими планами на будущее, попивая пряный чай и представляя себе что-то, что случится с ней еще только через полгода...
***
- Тэдди... здесь написано, что его зовут Тэдди. - она восторженно вертела в руках белоснежного медведя, одетого в клетчатую рубашечку, такого уютного и очаровательного, прямо, как  любят девочки. Имя медвежонка, похожего на большое и пышное  облако, было случайным, но удивительно подходящим. - Я буду смотреть на него и представлять Вас...
Всем девушкам нравятся трогательные подарки, подчеркивающие их романтические настроения. А медвежонок казался таким земным после тех подарков, которые она получала в обрамлении сверкающих упаковок и пышных бантов. Он был простым и очень теплым, ну, конечно, плюшевые мишки никогда не теряли своей актуальности. Белоснежный и безмятежный, с добрыми глазами - прекрасный элемент самых теплых воспоминаний и девчачей комнаты.
Плюшевый страж ее снов, милый безмолвный спутник, готовый выслушать все ее секреты, сохранив их в тайне, очаровательное напоминание о беззаботности...
***
- Тэдди, - он подняла на него взгляд, - Если ты не ответишь мне на вопрос  о том, что с твоим лицом, то я не обижусь...
Она не давала ему шанса долго подумать ни над вопросом, ни над ситуацией, она просто предпочла расстегнуть пуговку, которая фиксировала воротничок-стойку на шее.
Он всегда был чуток за гранью понимания, и даже, если ее бесконечно ранил его вид, она готова была согласиться, что он знал лучше обо всем, что произошло. но что именно? Сможет ли она понять даже, если он скажет ей это самым просторечным языком, каким только возможно? Постарается, изо всех сил, но он...не скажет, ей так казалось. Оставалось у нее, конечно, секретное оружие, но применять его она не горела желанием потому, что это было бы слишком подло. Она бы себя сожрала за это да ни единожды, но потом, после...
Но все было немного проще, чем ей казалось, проще, чем ей думалось. И сложнее, чем она представляла себе. Но между ней и им все было совершенно прозрачно. Ничего не поменялось, вряд ли уже когда либо изменится все, что существовало между ними, существовало долгие годы, связав прекрасную и беззлобную женщину и мужчину, которому чужие горести и страдания совершенно безразличны потому, что у него что-то не так с сознанием,с психикой, с мировосприятием. Вроде бы это называется психопатией...
И как все  это объяснить детям...? Она еще не придумала, она не могла начать об этом думать, ей  никак не приходило в  голову, с чего начать и чем закончить. Привет, мои хорошие, а у папули странный глаз,и  это, кажется. навсегда...?
- Давай ты больше не будешь так внезапно пропадать, м? - она максимально ненастойчиво и в то же время с совершенно конкретным подтекстом обратилась к нему, поглядывая на него снизу вверх, уложив его ладони на плечи.

+2


Вы здесь » DC: dark century » Игра » What they gonna do? What they gonna say taking you away ?


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2020 «QuadroSystems» LLC